ПУТЕШЕСТВИЯ ЗА КАМНЕМ

 

 

Первая каракумская экспедиция в Туркестан. Фергана, Зеравшан, Самарканд. Сарыкамышская впадина

 

В пути

 

Была осень двадцать пятого года. Прошли шумные торжества двухсотлетия Академии наук, и я решил, не предупредив никого, попытаться проникнуть в пустыни Средней Азии. Меня уже больше не манили красочные осенние картины туркестанских оазисов…

 

…На желтеющих хлопковых плантациях белеют ослепительным светом горы собранного хлопка. Караваны верблюдов и арб медленно, но упорно, длинными извилистыми змейками вьются по дорогам, по безводным пустыням адыров , среди зеленеющих возделанных полей и узких улиц кишлаков и аулов . Богатый урожай собрал сюда, в плодородные низины Туркестана, все свободное население. Красиво пестреют яркие краски нарядов узбечек и детворы, и таджикских рабочих, спустившихся из своих горных гнезд к хлопковой жатве…

 

Но не эти картины манили и влекли меня в Туркестан. Мне хотелось после пестрых и ярких красок богатства и плодородия очутиться в мире безлюдья и тишины пустыни. Мне хотелось понять во всей глубине величие среднеазиатских песков, понять их трудности и опасности, своеобразие их богатств.

 

В Туркестане только пустыня в ее разнообразных проявлениях, в резкой смене с плодородными оазисами может пролить свет на то, как отвоевывал человек у природы ее богатства. Как химику земли мне хотелось самому посмотреть на тот своеобразный мир солей и озер, мир выцветов и песков, защитных корок и пустынных загаров, которые характеризуют пустыню и составляют ее красоты.

 

Мне вспомнились яркие краски разных руд высокогорных пустынь Южной Африки, я зачитывался описанием сверкающих и переливающихся цветами радуги опалов в пустынях Австралии и, увлекаясь рассказами путешественников по Калахари или Сахаре, рвался посмотреть собственными глазами и понять собственным умом величие пустыни.

 

С этими мыслями ехал я к своему товарищу по работе — Дмитрию Ивановичу Щербакову, который работал на руднике в Фергане, у подножья снежных вершин Алая. Быстро мчалась «шайтан-арба» — чертово чудище местных жителей, по узким дорогам и переулкам кишлаков, между залитыми водой рисовыми полями, среди сказочной красоты плодородия.

 

 

Сочные гроздья винограда свешивались сверху с переплетов домов. Кучи дынь и фруктов заполняли базары. Шумела и кипела рождающаяся жизнь молодого Узбекистана.

 

И вот я на руднике… Поздно вечером около нашей землянки, перед сверкающими при луне снегами дивной панорамы Алая, я поделился с Дмитрием Ивановичем своими предположениями. Я говорил, что меня влечет Каракумская пустыня не только своими замечательными химическими особенностями и своеобразной природой, но и ее неизведанными серными богатствами.

 

О них мы слышали уже давно, и о них снова заговорили в 1916 и 1917 годах. Рассказывали об удивительных богатствах, о каких-то горячих вулканических источниках, которые выносили серу и опал и, подобно гейзерам Исландии, образовывали в песках огромные конусы — бугры. Все это звучало чрезвычайно интересно, сулило новые минералогические открытия и, главное, — обещало дать серу, нужную для Советского Союза в больших количествах.

 

Мы с Щербаковым увлеклись этой идеей. Шлем с рудника телеграмму в Ашхабад, запрашиваем условия, возможность получить караван, найти проводников. И вот ответные телеграммы из Ашхабада получены. Возможность двинуться в глубину Туркменистана ясна, и мы решаемся ехать в Кара-Кумы, в загадочную для нас, величайшую пустыню Средней Азии.

 

Удобный поезд Среднеазиатской железной дороги уносит нас из Коканда. Через узкие ворота, вдоль берегов мутной Сыр-Дарьи, выезжаем мы из Ферганской низины. Вот долина Зеравшана с ее живописными кишлаками, Самарканд. Постепенно меняются колорит, краски и быт. Синие тона на узбекских халатах сменяются пестрыми нарядами Бухары, красными красками Туркмении. Легкая постройка Узбекистана заменяется новыми линиями архитектуры бухарского дома. Близко теснятся жилища друг к другу под защитой общей стены курганчи .

 

Из удобного вагона с большими окнами мы как бы впиваемся в эти картины красочного Востока. Быстро одна за другой сменяются они с теми же резкими контрастами, которые характерны для природы и жизни Средней Азии. Мощная Аму-Дарья с мутными, шоколадными водами в низких берегах, среди намытых островов и наносов, отделяет нас от Туркмении, и на третий день мы уже в молодом Туркменистане, одной из интереснейших республик Советского Союза. Один за другим мелькают мимо нас цветущие аулы-оазисы Мерва и Теджена. С юга все ближе и ближе теснятся к железной дороге вершины Копет-Дага. На станциях, среди огромных туркменских папах, видны маленькие барашковые шапки иранцев. Серебряные пояса и кинжалы, блестящие серебристые, перетянутые поясами халаты невольно заставляют вспомнить о Кавказе, и почти незаметно, постепенно сближаются, связываются индийские и монгольские мотивы Востока с красотами кавказских горных гнезд Дагестана. Даже само слово «кишлак» сменяется словом «аул». Открытые лица женщин, увешанных серебром; самостоятельность этих женщин, участие их в общественных делах, весь быт и уклад жизни и характер туркмена невольно вводят нас в совершенно незнакомый мир восточного народа, только что просыпающегося от кочевой жизни, полной удали и приключений, к оседлой жизни пахаря.

 

Независимость, свобода национальностей внесла новую струю в творчество молодой советской республики, и вы чувствуете это биение новой жизни в каждой мелочи.

Однако в самом Ашхабаде нас ждет некоторое разочарование. Никто ничего не знает о песках, все хотят помочь, но «пески» и сами «люди песков» — «кумли» — кажутся чем-то неведомым и таинственным.

 

В то время на северо-востоке около Сарыкамышской впадины властвовал Джунаид-хан — бывший хивинский хан; некоторые туркменские племена, населяющие северо-запад песков, находились под его влиянием.

 

— Идти, — говорят, — можно, но вернетесь ли вы живыми — это вопрос!

 

Мы сидим в Ашхабаде, столице Туркменской республики. С юга ее окаймляют красивые, только что запорошенные снегом хребты Копет-Дага. Как огромная застывшая волна, тянется вал сплошных хребтов, а перед ним, как спокойная гладь моря, — пустыня. Тоненькая лента железной дороги рассекает, как острием ножа, эти два мира, и только отдельными языками врезаются в пустыню зеленые оазисы вдоль быстро текущих арыков и подземных кярызов. Вот она, пустыня Кара-Кумы, вот цель наших стремлений и долгих скитаний!..

 

Но попасть в пустыню не так легко: надо пройти через всю школу Востока, — надо терпеливо и спокойно научиться ждать. Часы нашей европейской жизни сменяются здесь длинными днями. Восток не спешит. И в мерном качании верблюда, и в тихом журчании вод арыка, и в бесконечно долгом разрешении любого вопроса отражается весь Восток, с сонными, медленными темпами жизни и горячей, еще необузданной, неукротимой кровью.

 

Мы в Ашхабаде уже восемь дней. Наше путешествие в пустыню требует основательной подготовки. Целыми днями мы рыщем по базарам, магазинам, восточным лавочкам и официальным учреждениям. Снаряжение каравана требует бесконечных забот. Но с нами наше «начальство», наш организатор каравана — старый пограничный волк, знающий каждый уголок, прекрасно понимающий и быт, и нравы, и всю психологию населения.

 

Нас изводит медленность этих приготовлений, тем более, что это только первый этап, второй будет разыгрываться в Геок-Тепе, в 50 километрах от Ашхабада, где будет составляться караван и откуда мы выступим в пустыню.

 

Местные научные силы и туркменское правительство с исключительной готовностью помогают нам в наших заботах. В последние годы мало кто с караванами проникал в центральную часть Кара-Кумов, и потому мы запасаемся прекрасной датской палаткой, которую нам дает местный музей, и топливом в виде керосина и спирта, и шубами, и автомобильными очками. Опытный переводчик, знающий местность и психологию населения, прикомандировывается к нам. После долгих сборов мы, грузимся, наконец, в поезд, медленно тянущийся к берегам Каспийского моря, и со всем своим многопудовым скарбом выбрасываемся на аккуратную платформу станции Геок-Тепе.

 

После восьмидневного пребывания в Ашхабаде новые долгие дни проводим в Геок-Тепе. Верблюды и лошади, корм и седла, курджумы  и мешки, бочонки для воды и рис, разговоры с проводниками, собственниками верблюдов и лошадей, переводчики и снова разговоры, разговоры…

 

Тот, кто не бывал на Востоке, не знает, что такое день и час. Жизнь в ее вековых условиях, созданных изнуряющим солнцем, научила Восток великому принципу — не спешить. И после бурных дней академических торжеств в Ленинграде и Москве, когда не часы, а минуты должны были выдерживаться с огромной точностью, чтобы стройно и гладко провести течение исторических дней, мне здесь, в условиях Востока, все казалось бесконечно долгим и бесконечно медленным. В нетерпении взбирался я на высокую лёссовую стену, окружавшую знаменитую крепость Геок-Тепе, и жадно смотрел вдаль, на мертвую, безжизненную пустыню, образовывающую столь резкий контраст с яркими осенними красками оазиса и синими тонами надвигающихся высот Копет-Дага.

 

Наконец день выступления настал. Пять верблюдов, четыре верховые лошади готовы. Трое русских, переводчик и три проводника-туркмена составляли наш караван. Напутствуемые работниками местного исполкома, мы двинулись в пустыню Кара-Кум.

 

Мы огибали остатки крепости Геок-Тепе, образовывавшей ровное квадратное поле, обнесенное большой лёссовой стеной в 4 метра высоты. Дожди и ветры местами уже размыли толстые стены крепости. Глубокие валы оказались занесенными лёссовой пылью. Кое-где белые пятнышки солей напоминали о преддверии пустыни. Сзади, на склоне синеющего Копет-Дага, все суживался и уменьшался зеленеющий оазис Геок-Тепе. Редкие арыки, то сухие, то с мутными потоками воды, пересекали дорогу. Орошаемые ими поля пшеницы и хлопчатника сменялись необработанными пространствами. Раскинувшиеся кое-где зимовки и крупные кибитки нарушали ровные линии степей и полей. Вода, не земля, определяла здесь жизнь и ее границы.

 

Пустыня началась уже через несколько часов пути за Геок-Тепе. Длинные косы подвижных песков врезались в старые поля поливной пшеницы. Последние арыки приносили сюда свои мутные воды. Сюда же, в глубь пустыни, шли подземные туннели иранских кяризов, которые из глубин почвы собирали живительную влагу, унося ее к границам песков.

 

Постепенно безбрежный океан песков поглотил караван, медленно, спокойно, как извилистая змея, как серебристая струйка воды, врезавшийся в страшный мир черной пустыни — Кара-Кумов. «Почему называют эти светлые, желтоватые пески черными — „кара“?» — думали мы, пытаясь бурной фантазией осветить угрюмый, однообразный ландшафт. Но и туркмены не могли ответить нам на это, и, только когда грозные силы пустыни во всем бешенстве природных стихий несколько раз пронеслись над караваном, нам стало понятно, что слово «кара» обозначает ту неприязнь, то зло, которое приносит пустыня дерзкому человеку, осмеливающемуся нарушить ее покой.

 

Начались длинные дни пустынного ландшафта. Тихо, спокойно проходил караван свои 31/2 километра или 33/4 километра в час. Впереди с гордо поднятой головой шел верблюдинер, умевший выбирать дорогу и независимо идти по плотно вытоптанной тропе знаменитого исторического пути из Ирана в Хиву. Вереницей вытягивались и наши лошади, и проводники, шедшие пешком, не желая загружать собой верблюдов с их 10 пудами дорогого груза.

 

Яркое дневное солнце с палящими лучами сменялось ночными морозами. Днем песок накаливался до 30°, ночью термометр опускался до 7–8° ниже нуля. То холодный, пронизывающий ветер, то снежный буран, то мягкие, ласкающие, то огненные, жаркие, палящие лучи южного солнца — все это сменялось много раз в течение первой недели: это был климат настоящей пустыни со всеми его колебаниями и контрастами. Мы с трудом приспособлялись к этим условиям; усталые после 30-километровых перегонов, разгрузив караван, мы долго грелись у жаркого костра, а затем ночью так же долго мерзли в нашей прекрасной палатке. Наши опасения остаться без топлива оказались напрасными. Местами мы шли как бы в лесу прекрасного саксаула и сезена: сухое дерево было всегда в изобилии, и даже был случай, когда от пламени нашего костра чуть не начался «пожар» в пустыне.

 

Пески тянулись то длинными увалами, то отдельными холмами и кочками. Только изредка они переходили в сыпучие гребни и барханы. Целые косы и горы желто-серого песка пересекали дорогу, с трудом переправлялись через них наши верблюды и лошади. Песок к северу становился все крупнее и крупнее.

 

Пески перемежались ровными площадками такыров и торов, иногда в несколько квадратных километров. Первые были покрыты красным глинистым покровом, очень твердым и звенящим под копытами лошадей, вторые носили характер солончаков и были мягки и вязки. Особенно для нас были важны такыры, так как вся жизнь пустыни сосредоточивается вокруг этих площадок. Все тропы, пересекающие пустыню, сходятся на такырах, все население в каждом своем движении связано с ними, около них же теснятся многотысячные стада верблюдов и молодняка.

 

Не земля и песок, а вода определяют весь быт и географию, всю экономику и всю психологию пустыни и ее обитателей. Когда вода после весенних и редких осенних дождей падает на поверхность такыра, она образует на ней как бы озеро и стекает по маленьким вырытым канавкам в пески, где и впитывается. Хитроумный житель песков знает, где надо вырыть свой колодец, чтобы из глубины 8–10 метров получить воду, правда, обычно соленую или даже горькую. Десятки колодцев теснятся в таких песчаных косах такыра, и около них ютится жизнь одного или двух десятков кибиток туркменов.

 

Никто из нас не ожидал, что здесь, в этих безбрежных песках, имеется столько населения, жизнь которого тесно связана с этими такырами; многие тысячи голов верблюдов, стада верблюжьего молодняка, огромные стада баранов, оказывается, привольно живут на этой территории, затерянной среди песков.

 

Много неожиданных встреч, много ярких картин уходящего быта прошло перед нашими глазами: то красочные картины водопоя бараньих стад, когда чабан с трудом зачерпывает бараньей шкурой немного солоноватой воды со дна высохшего колодца, то яркие серебристые наряды туркменок, мерно вращающих камни ручных мельниц, для истирания зерна в муку, то красивое убранство кибитки, где нас угощают пловом и зеленым чаем, то незатейливая обстановка кустаря-ремесленника, работающего по серебру или ткущего тонкую ковровую ткань.

 

Мы сроднились с нашими проводниками — местными туркменами, заразились их интересами и заботами и в долгие дни странствования полюбили душу «людей песков», свободолюбивых и самостоятельных, доброжелательных и умных, всегда видевших в нас друга-уруса, который приехал на кугурт (серу), чтобы принести им облегчение в их тяжелой жизни номада.

 

Так шли мы день за днем, и один день был похож на другой, похожи были и вечера. Когда караван становился на ночлег, мы с Щербаковым обычно поднимались на ближайшую песчаную гряду и пытались как можно дальше разглядеть горизонт. Вокруг расстилалось безбрежное море песков, не тех голых песчаных дюн и барханов, которые рисуют на картинах, а море холмов, гряд и бугров, густо заросших кустами саксаула и песчаной акации. Бесконечно вдаль уходили эти пески, как застывшие волны беспокойного моря, как прибрежная пена бурных валов.

 

Яркой синей полосой высилась на юге длинная цепь Копет-Дага. Снежные пятна играли в лучах заходящего солнца. Темные синие тени ложились полосками на склоны предгорий. Солнце уже скрывалось далеко на западе — там, где синие линии Копет-Дага сливались с Балханами, там, где на западных границах Кара-Кумов таинственный Узбой проложил свое ложе. К востоку темные, почти черные тени закрывали предгорье Серахса и Кушки, где сходятся государственные границы Советского Союза, Ирана и Афганистана.

 

В ярких, ослепляющих лучах заходящего солнца нам рисовались огромные караваны в сотни верблюдов, мерно спускающиеся с гор Копет-Дага и тонущие на севере в песках пустыни. По историческим караванным путям из Ирана с шелками, драгоценным камнем и бирюзой, с опьяняющим опиумом (териаком) и сладким прекрасным шербетом шли эти караваны. Они направлялись в страну Хорезма, в древнюю Хиву, в богатые оазисы многоводной Аму, в богатые калы и курганчи Хивинского ханства. Нам рисовались огромные инеры с косматой львиной гривой, несшие в пестрых, расшитых курджумах по 20 пудов темно-синего бухарского лазурита, скромные серые ишаки проводников, прекрасные текинские кони на точеных тоненьких ножках…

 

Скромный караван русских пришельцев шел по историческим путям Востока, и чудная восточная сказка сменялась в нашей фантазии роем новых идей и надежд.

Наконец, на десятый день с вершины песчаного увала мы увидели что-то новое: среди моря песков, далеко на горизонте, показались какие-то отдельные остроконечные горы и скалы. Нам, потерявшим все масштабы, казались громадными эти вершины, как бы рождавшиеся из сплошных песчаных волн. И еще дальше за ними виднелась какая-то песчаная полоска, едва различимая в бинокль — это линия Заунгузского плато, а перед ней таинственные бугры, к которым мы и стремились.

 

 

К содержанию: Ферсман: "Путешествия за камнем"

 

Смотрите также:

 

Поделочные камни    Кремень и яшма    камни    геология и палеонтология   

 

Геология неметаллических полезных ископаемых   Геология месторождений драгоценных камней