ПУТЕШЕСТВИЯ ЗА КАМНЕМ

 

 

В Бухаре. Турткуль. Отроги Кара-Тау. Столица Каракалпакии — Нукус. Аму-Дарья

 

И, как всегда это бывает, пустыня окончилась сразу, оборвалась, как нитка. Сразу выросли деревья Зеравшана. Сразу загудели неустойчивые мостики через арыки, и вдруг вместо целинной степи и верблюжьих троп наша машина неожиданно въехала на что-то совершенно непонятное, о чем нам никто ничего не говорил, — на широкую, гудронированную, с канавами по сторонам, прямую, как стрела, дорогу, — на настоящую автостраду.

 

Тот, кто не ездил без дорог по приволью степей, тот, кто не боролся с песками за каждый метр пути, тот не поймет наши переживания, когда мы въехали на эту автостраду. Особенно расплылось в широкой улыбке лицо Миши. Нам казалось, что даже машина обрадовалась, стала красивее, веселее и мотор заговорил другим языком. Перестали стучать пальцы, отдохнули шины. Бедные шины, испытавшие так много неприятностей! Теперь они шуршали нежно и легко, как бы едва касаясь бурого гудрона, и, как жар-птицу, понесли нашу машину через Зеравшанский оазис.

 

Уже вечерело. Мы мчались со скоростью 50 километров в час. Нас даже не огорчали неизбежные места ремонта дороги, которые мы долго и трудно объезжали; нас не раздражали бесконечные караваны, арбы, ишаки, стада.

 

Мы летели из степей и песков прямо в Бухару — уже не по старой, исторической караванной тропе Казалинск — Бухара, а по автостраде великой советской страны.

Вот старинная лёссовая стена древней Бухары. Вот ее тяжелые ворота, защищавшие вход в город в течение 12 столетий ее борьбы и расцвета! Всё выше и выше поднимаемся мы по узким закоулкам старейшего культурного центра Средней Азии.

 

Черной южной ночью, по темным извилинам улиц, вдоль сплошных дувалов, въезжаем мы в предместье города, а через несколько минут — уже на улицы, залитые ярким электрическим светом, переполненные шумными толпами. Магазины, лавки, чайханы — все переполнено народом, вышедшим после тяжелого, знойного дня из своих затемненных домов.

 

Мы привыкли к тишине и тьме ночей в пустыне и с трудом переносим свет, шум и гомон города. Нас окружают толпы бухарцев, русских. Молодежь окружает нас сплошной толпой, но мы идем прямо в аптеку, скупаем все бутылки боржома и тут же, на улице, распиваем их с невероятным блаженством людей, которые почти пятнадцать дней не видели хорошей, свежей воды.

 

 

Грязные, в оборванных, замасленных костюмах, покрытых пылью степей, с горящими от ветра глазами, мы идем к городскому телефону и приводим в ужас телефонисток, особенно когда начинаем спрашивать их, — не ждет ли нас самолет и как нам к нему проехать? Телефонистки отвечают взрывом смеха. Начальник наш тщетно убеждает их, что мы не проходимцы, не разбойники с большой дороги, а научная экспедиция Академии наук, которая хочет переменить машину на самолет и ехать дальше.

 

Мы вышли на улицу и совершенно опьянели от зрелища большого древнего города. Мы расположились в чайхане на площади, на берегу большого водоема — хауза, в котором плескались мальчишки. С важностью распиваем кок-чай, заедая его вкусным урюком, как настоящие люди старого Востока, для которых самым великим блаженством было ничего не делать, ни о чем не думать, ничего не желать, а только пить чай, закусывать его лепешкой и снова пить чай…

 

Но всякой нирване приходит конец…

 

Уже близится полночь. Мы снова на машине. Надо ехать в Каган и искать там обещанный нам самолет.

 

Новая Бухара — Каган — уже сладко спала, когда мы въехали в город и по очереди начали стучать во все окна, расспрашивая, где аэродром. Наконец, вышедший из одного дома человек объяснил нам, что никакого здесь аэродрома нет, а есть лишь место для посадки самолетов, что, вероятно, самолет будет пас ждать в Чарджоу и что нечего нам болтаться ночью по городу и будить мирных жителей.

 

Эти благоразумные слова на нас сильно подействовали. Действительно, мы так устали и нам так хотелось спать, что мы уже начинали делать глупости.

 

Пока машина стояла, ожидая результата наших расспросов, подкравшийся мальчишка стащил с ноги одного из наших спутников прекрасную туфлю, а хозяин даже и не заметил этого и, только когда спрыгнул с машины, убедился, что одна нога у него босая.

 

Полуживым был и наш Миша. Мрачно бубнил Юдин, обиженный смехом телефонисток, посылая всех и вся к черту.

 

Надо было скорее кончать. Мы добрались, наконец, до какой-то гостиницы или чего-то, что ее заменяло, въехали в ее двор, расположились в саду, и…

 

Экспедиция кончилась!

 

Машина отправлялась обратно для перевозки грузов в Тамды. Мы трогательно распрощались с Мишей. Наши «таджики» отправились в Таджикистан, а мы поехали в Чарджоу товарным поездом искать дальнейшего счастья на берегах Аму-Дарьи.

 

Над Аму-Дарьей

 

Так кончилась наша экспедиция. Мы видели много, собрали интересные коллекции, выяснили возможность сообщения автомобильным путем, смогли наметить план новых больших экспедиционных работ, но… в Турткуль мы не попали, песков Аму-Дарьи не пересекли, и только виденные нами две песчаные реки позволяли нам говорить, что мы были в песках Кызыл-Кумов.

 

Но на этом закончить экспедицию было нельзя. Нам надо было заехать в Турткуль, надо было непременно просмотреть амударьинские пески и сравнить их с Кара-Кумами. Поэтому-то наша предприимчивая четверка и решила ехать в Чарджоу, искать там самолет и продолжать наш путь дальше.

 

Нам очень повезло. Быстро прикатили мы в Чарджоу и скоро нашли базу «Добролета».

Когда будет самолет в Турткуль? Завтра, послезавтра?

Откровенно говоря, мы даже не очень волновались, так как еще не отошли от кызылкумских переживаний.

 

Но наш Александр Андреевич со свойственной ему решительностью говорит: «Летим

сегодня, будьте готовы к 2 часам».

 

Мы несколько опасаемся того, сколько будет нам стоить этот экстренный рейс, и чувствуем, что «Добролет» предъявит нам громадный счет, но покорно, хотя и нехотя, одеваемся и едем на аэродром.

 

Градусник, висящий в холодке под навесом для пассажиров, показывает 38°. Вчера было еще жарче, говорят механики, подготавливающие к полету раскаленный на солнце трехмоторный самолет.

Был нестерпимый зной, когда в 4 часа дня мы сели на стальную птицу с длинными крыльями, которая должна была везти нас в Турткуль.

 

Путь на самолете вдоль Аму-Дарьи нам был уже известен. Еще в 1928 году, возвращаясь из третьей каракумской экспедиции, мы на самолете пересекли часть Кара-Кумов от Ташауза — через Хиву, Питняк, Дарганату — до Чарджоу. Теперь надлежало проделать этот же путь в обратном порядке, а от Питняка свернуть на северо-восток к Турткулю — столице Кара-Калпакской автономной области.

 

Быстро поднялись мы в воздух и спокойно, почти не ощущая воздушных ям, полетели над Аму-Дарьей, то спускаясь над песками Кызыл-Кумов, то поднимаясь высоко для обзора всего района. Под нами проносились дивные живописные картины — то старая крепость Дарганата, то тугаи Аму-Дарьи. Мы видели тяжелые каюки с грузом, медленно поднимавшиеся из Хивинского оазиса к Чарджоу.

 

И теперь, сидя в удобных креслах большого самолета, я вспоминал те картины, о которых писал четыре года тому назад…

 

Но к ним сейчас примешивается ряд новых впечатлений, которые тогда еще были мало отчетливы; пески, как гофрированное тонкое покрывало, заволокли низину Аму-Дарьи — всюду под их складками чувствовался скелет более древних пород, то грядки меловых и третичных мергелей, то лёссовый покров низин рек и озер. Пески казались чем-то посторонним, навеянным из чужого ландшафта, и тем резче вырисовывались коренные породы, протянувшиеся дугами из Кара-Кумов в восточном и северо-восточном направлении.

 

Они продолжали Унгузскую складку и перебрасывались через реку узким хребтиком у Тюя-Муюна  — узкой теснины Аму-Дарьи (около 350 метров шириной), где она на протяжении нескольких сот метров бежит в твердом каменном ложе. С Тюя-Муюном связаны большие планы электрификации и ирригации Хорезма.

 

Молодой хивинец с горящими глазами смотрел на раскрывавшуюся перед нами панораму Хорезма, с его сетью арыков и бесконечным ковром из цветных лоскутков — полей. Увидев под собой Тюя-Муюн, он записал для меня на бумажке старинную хивинскую легенду: красавица, жившая в Куня-Ургенче, отказалась стать женой хана Султан-Сун-Мурзы. Хан, разгневанный отказом, приказал запрудить реку в том месте, где Аму-Дарья круто сворачивает, давая начало первым крупным арыкам Хивинского оазиса, и лишить воды Куня-Ургенч. Так образовалась теснина Тюя-Муюна.

 

Тихо и плавно шел наш самолет, но на западе было неспокойно: черные грозовые тучи, окруженные мелкими вихрями, надвигались из Кара-Кумов, а за ними — уже сплошная серая стена. Картина менялась с невероятной быстротой. Уже видны были отдельные смерчи и темно-серые полосы тропического ливня; зигзаги молний рассекали почти черную тучу, шедшую наперерез нам.

 

Самолет увеличил ход, взяв курс на восток, — надо спуститься в Турткуль, обогнав тучу, а то машине не сдобровать, и ее длинные крылья могут быть мигом сломаны порывами ураганного ветра. Но все эти предосторожности оказались излишними. Вот мы уже делаем вираж над каким-то маленьким городком с европейскими домами, мотор выключен, и мы на земле — на Турткульском аэродроме.

Пролетев два часа в воздухе, мы пересели на уже ожидавшую нас на аэродроме машину и очень скоро были в Турткуле, в этом приветливом, правильно построенном городке — бывшей крепости царского правительства.

 

Не успели мы приехать, как гроза все-таки пришла, с вихрем и холодом, и мы на полтора суток оказались запертыми в Турткуле и осужденными на относительное «бездействие». Относительное потому, что Турткуль, по существу, представляет довольно живой и сравнительно богатый специалистами центр, в котором бьется живая струя нового строительства и преобразования края на совершенно новых началах. В недавнем прошлом автономная область, а сейчас уже автономная республика, Кара-Калпакия, несомненно, представляет отраднейший уголок Средней Азии. Несмотря на огромные трудности, в новой республике быстро развиваются самые разнообразные отрасли хозяйства.

 

Географически Кара-Калпакия очень разнохарактерна. С одной стороны, западная часть Усть-Урта, лежащая над чинком в сотню метров, — это безводная и почти незнакомая нам страна, с немногочисленным кочующим населением. Далее правобережье Хорезма, правый берег Аму-Дарьи со всей неразберихой старой водной системы. Упорно бьет Аму-Дарья в правый берег, отрывая гектар за гектаром поливной земли, прижимая полосу оазиса к надвигающимся с востока пескам Кара-Кумов. Низовья Аму-Дарьи с ее ветвистой и непостоянной дельтой, узкая прибрежная полоса Арала, богатый рыбой архипелаг островов, весь заросший камышом, — вот третий своеобразный мир Кара-Калпакии. И, наконец, четвертая часть — Кызыл-Кумы, даже не сами безводные и почти лишенные населения песчаные гряды, а те острова степей и гор, которые лежат за ними в Тамдынском оазисе. 8–10 дней тяжелых безводных переходов отделяют столицу Кара-Калпакии от животноводческого востока, и нигде вдоль всей Аму-Дарьи, вплоть до железной дороги и Фираба, не прерывается эта бесконечная бугристая пустыня, уходящая далеко на восток своими длинными валами.

 

Хозяйственное овладение этой территорией, отличающейся не только своим географическим характером, но и типом хозяйства, навыками и формами жизни населения, представляет огромную, но благодарную задачу. Мы с большим интересом знакомились с местными работниками, собирали сведения о производительных силах края, отдельные случайные указания на полезные ископаемые. Детально познакомились мы и с молодым научно-исследовательским институтом, который взял на себя задачу выявить основные социальные, трудовые и бытовые черты каракалпакского народа и постепенно от суммарных проблем переходить к организации исследований естественных производительных сил. Нельзя не поразиться той энергии, с какой создается молодое научное дело в глуши, за полтысячи километров от железной дороги.

 

Несколько дней прошло в ознакомлении с этим центром Кара-Калпакской области. Но ниже по реке на прочном грунте отрогов Кара-Тау уже растет новая столица Кара-Калпакии — Нукус. Отсюда на машине по очень тяжелой дороге мы посетили хребет Кара-Тау — Султан-Уиз-Даг, вершины которого достигают 1000 метров над уровнем моря и прорезаются бурным течением Аму-Дарьи.

 

И здесь нас привлекали все те же пегматиты. Гранатовые россыпи пробуждали надежду на возможность постройки здесь гранатового завода и обогатительной фабрики.

 

Месторождения талька, из которого еще с XIV столетия делали огнеупорные котлы, пегматитовые жилы, напоминавшие нам далекую Мурзинку на Урале, мраморы и ряд строительных камней сменялись месторождениями меловых фосфоритов. Всё это привлекало наше внимание, всё это напоминало нам далекий Урал, и всё яснее и яснее становилась для нас геохимическая связь Уральских хребтов с теми останцами горных цепей, которые скрыты сейчас под песками Кызыл-Кумов и которые движениями третичных поднятий превратились на востоке в гордые вершины Тянь-Шаня и Туркестанского хребта.

 

Мы быстро объезжали эти районы, но географу-минералогу, геохимику-исследователю часто даже такой беглый осмотр дает очень много. Запоминаются краски, контуры, формы, отдельные детали. Бросается в глаза сходство или различие с тем, что видел где-то когда-то раньше. Совершенно непроизвольно рождаются сравнения, ассоциации, старые воспоминания сливаются с яркими картинами сегодняшнего дня. Незабываемые впечатления, переживания при преодолении всех трудностей — все это закрепляется в мозгу в каких-то неведомых извилинах и клетках мозговой ткани.

 

Проходят десятки лет, и эти картины снова ярко оживают в памяти.

Просторы полынных степей, граниты Джиланды, солнечная Бухара, проблемы будущего горного дела — все это запечатлелось в мозгу, и, когда я диктую эти строки и мерно постукивает пишущая машинка, записывая эти старые воспоминания, еще более отчетливо и ясно встают передо мной пятнадцать дней кызылкумских странствований. И возникает тысяча новых вопросов, пробуждается тысяча новых идей.

 

Общие линии народного хозяйства ясны. Кара-Калпакии в будущем предстоит упорная борьба на два фронта: на западе — надо подчинять воле человека Аму-Дарью с ее извилистыми протоками, энергией ее паводков, ее огромных водных запасов: а на востоке — борьба с надвигающимися песками, чтобы подчинить себе богатейшие степи Кызыл-Кумов, оросить их подземными водами и сделать животноводческие районы одновременно и районами горного промысла.

 

И в этой борьбе на два фронта развитие молодого хозяйства в значительной степени будет зависеть от успехов дорожного строительства, установления связи между районами, от победы над расстояниями, над оторванностью молодой республики от больших магистралей Средней Азии и всего Советского Союза.

 

Я верю, что автомобиль еще победит пространства Средней Азии и ее грозные пески.

Снова в жаркий, палящий день на большом самолете летим мы из Турткуля в Чарджоу. Средний мотор выходит из строя. Нашу тяжелую машину с трудом удерживают на высоте боковые моторы. Бреющим полетом летим над самой водой Аму-Дарьи. Нам кажется, что мы зацепимся за испуганных верблюдов, разбегающихся в разные стороны от нашей стальной птицы. Много раз задумывается летчик над тем, где и как безопаснее посадить машину.

 

Но мы все-таки долетаем до Чарджоу.

 

Один, два круга… Но машину никак не удается поднять, чтобы выключить моторы над аэродромом. Приходится дать полный газ. С резким шумом и ревом мы все-таки взлетаем на 200 метров. Этого уже достаточно. И мы благополучно спускаемся на хорошо нам знакомый Чарджоуский аэродром.

 

Так заканчивается наше посещение Кара-Калпакии. После бесконечных пересадок в тропическую жару садимся мы в московский экспресс, идущий в Дюшамбе — Сталинабад, и на третий день утром подъезжаем к столице Таджикистана, с тем чтобы начать новую страницу новой, таджикской, экспедиции.

 

Измучились и устали мы невероятно. Оборваны до неприличия, так, что Соседко может ходить только в пальто. Но в вагоне мы решаем переодеться, помыться и приехать чистенькими в нарядный Сталинабад.

 

Еще в Турткуле мы передали все наше белье и одежду прачке. Наш отъезд произошел неожиданно, самолет не хотел ждать, и мы скоренько послали на машине Соседко к нашей прачке за бельем.

 

«Вези его в каком бы то ни было виде. Ведь мы отдали все, что у нас было». И действительно, Соседко привез огромный тюк тяжелого мокрого белья. С трудом мы вытащили его из машины, погрузили в самолет, перетаскивали во время всех наших бесконечных пересадок и, наконец, уложили этот тюк на верхней полке в Сталинабадском экспрессе.

«И чего это так много белья отдал в стирку Соседко?» — думал я про себя.

«И зачем это Ферсман чуть ли не пять-шесть перемен возит с собой!» — подумывали мои спутники.

И вот рано утром, подъезжая к Сталинабаду, когда мы захотели переодеться, мы открыли наш тюк.

 

Первая находка в нем нас сразу поразила. Это были маленькие детские штанишки, а затем Соседко стал вытаскивать двумя пальцами один «номер» за другим. Это было хорошее детское и женское белье.

 

По-видимому, все белье всех женщин и всей детворы Турткуля было увезено нами в этом тяжелом тюке. Для нас же не было ровно ничего. Соседко должен был в пальто явиться в Совнарком и скромно попросить себе пару брюк; я так и остался в грязном, а другие просто сбросили то, что они имели, и решили, что на юге можно ходить и без белья.

Громадный же тюк мы уложили в большую почтовую посылку и, не зная фамилии и адреса нашей прачки, послали в Совнарком с просьбой вернуть владельцам.

Ответа мы так и не получили до сегодняшнего дня. Дошло ли это белье на каюке в Турткуль, — мы не знаем и сейчас.

 

Этим трагикомическим эпизодом и закончилось наше путешествие в Кара-Калпакию.

Глубочайшие проблемы науки, глубокое изучение природы — в жизни переплетается с бытовыми мелочами. Из этого сложного переплета серьезного и комического, глубокого и поверхностного и складывается жизнь с ее горестями и радостями, с великим счастьем жить и творить.

 

 

К содержанию: Ферсман: "Путешествия за камнем"

 

Смотрите также:

 

Поделочные камни    Кремень и яшма    камни    геология и палеонтология   

 

Геология неметаллических полезных ископаемых   Геология месторождений драгоценных камней