«Эврика» 1990. КОСМИЧЕСКИЕ ТАЙНЫ КУРГАНОВ

 

 

Шумерские мифы о происхождении мира и всемирном потопе. Гильгамеш

 

 

 

ВРАТА БЕССМЕРТИЯ

 

Прочь, о СмертьI

Ступай другим путем

Твой собственный (путь) иной, чем путь, исхоженный богами.

Ригведа

 

В предыдущих частях мы познакомились с содержимым причерноморских курганов и узнали о его близости к мифологии арийской «Ригведы». На многих примерах мы могли убедиться в величии культуры развитого первобытнообщинного строя, возросшей до обычая «космических странствий» и идеи бессмертия.

 

Об этой идее и пойдет речь в заключительной части.

 

«Многознание не научает быть умным. Умен тот, кто умеет связать», — говаривали древние греки. Знания творцов «степных пирамид» были неизмеримо скромней современных. Но вот по части связывания воедино всех сторон и проявлений своего бытия... Предкам удалось соединить даже то, что современной культуре представляется совершенно несоединимым: жизнь и смерть человека!

 

Заблуждения древних? В религии—да. Но не будем забывать, что религия, искусство и т. д. оформляются в классовых обществах. В доклассовых же обществах, когда создавалась и «Ригведа» и степные курганы, существовало нечто иное: практически нерасчленимый сплав зачатков и религии, и искусства, и философии, и науки. Соответственно с этим были не только желаемые, но и реальные достижения в преодолении смерти, и коренились они в зачатках не религии, а науки.

 

Рассмотрение научных (первобытно-научных) возможностей выхода на бессмертие — вот основная задача заключительной части.

 

«ДАЖЕ ПАВШИ, ИМЯ ОНИ ОСТАВЯТ!»

 

Во второй половине III тысячелетия до нашей эры, когда сформировавшаяся в Азово-Черноморских степях индоиранская общность племен переживала внешний расцвет, а вместе с тем начало увядания первобытнообщинного строя, существовали уже и Египет и Шумеро-Аккадское царство. Его купцы и воины достигали северных пределов Месопотамии и долин, ведущих в Закавказье и Малую Азию. Эти и другие обстоятельства приводили в движение массы кавказских и балканских племен, часть которых вливалась в состав индоиранцев. Заметны переселения и в обратном направлении: из северопричерноморских степей на Кавказ и Балканы.

 

Словом, существовал демографический и культурный обмен. Он прослеживается на основании всевозможных археологических данных: в останках людей, в химическом составе металлических изделий, в конструкции повозок, в системах мер и весов, в памятниках духовной культуры... Среди них есть и такие, которые раскрывают древнейшее столкновение первобытного (индоиранского) и раннеклассового (шумеро-аккадского) мировосприятия. В этом горниле возникали новые мифологические сюжеты и эбразы, неизвестные индоевропейцам, по ставшие характерными для последующих индоиранцев.

 

Остановимся на примерах, которые показывают разницу восприятия бытия и небытия в обществах с различным уровнем исторического развития. Древнейшим примером является комплекс изображений в северной галерее Каменной Могилы. Настало время разгадать и эту тайну, как были разгаданы «Грот быка» и «Конские плиты».

 

«Глиняные книги» и печати из храмов древнейших государств Передней Азии сохранили шумерские мифы. Мифы Триполья отразились главным образом в рисунках на керамической посуде. Вот два культурных центра IV—III тысячелетий до нашей эры, которые могли повлиять на сложение рассматриваемого святилища Каменной Могилы; вот две мифологические системы, которые можно сопоставлять с изображениями на плитах северной галереи.

 

Уже при первом сопоставлении трипольский центр должен быть исключен из анализа: стилистика изображений, их композиции явно тяготеют к Шумеру. Обнаруживается, вместе с тем, сходство с орнаментами на посуде, гробницах и стелах некоторых местных культур.

Вспомним изображение № 1, помещенное на стене в конце галереи. Одинокий лодочник, подплывающий к сложной конструкции из «решеток», «елочек», «лунок» и Х-образных знаков. Подобные «лодки» (каменные «челноки» для шлифовки древков стрел и других надобностей) известны в днепро-донецкой культуре, а «конструкция» напоминает роспись одной из плит кеми-обин- ской гробницы 4 из Высокой Могилы ( 15). Однако наиболее полные соответствия всей композиции встречаются на культовых печатях Месопотамии.

 

В храмах Шумера были распространены изображения лодочников, а также жертвоприношений, где рисунки земных жертвенников и участков небес, принимающих жертвоприношения, очень напоминают «решетку» и помещенный над ней Х-образный знак изображения № 1 ( 21, 23). При этом Щ-образный знак левее «решетки» сопоставим с жертвователями шумерских печатей, а «елочка» правее Х-образного знака— с принимающими жертву небесными божествами.

 

Смысл жертвоприношения раскрывает плуг, изображенный у ног приносящих жертву. Он подобен плугу под календарем на карнизе «Грота быка» ( 24). Очевидно, что в обоих случаях они символизировали весеннюю пахоту, сев, а жертвоприношение сопровождалось обращенной к небу молитвой о ниспослании дождей и тепла. Ясно, что в таком вот контексте «плуг — жертвенник — небо» связаны с «лодочником» не только весенне-летними дождями, но и рекой, освободившейся ото льда и, возможно, готовой к переправе земледельцев на заречное поле, а также к его поливам.

 

Подобный сюжет помещен на печати из Суз ( 21). На ней отображено странствие некоего человека или божества с молитвенно скрещенными на груди руками. Этот молящий показан сначала на фантастическом змие-челне со Щ-образной ветвью в руках, затем впереди быка с плугом и уздой на спине, а в конце — на небе, рядом с Луной и Ж-образной птицей в окружении козлов. Последняя композиция символизирует небесную вершину «древа жизни» или «оси мироздания», а две предыдущие — ствол и корни, то есть земной и потусторонний миры.

 

Персонаж на печати из Суз напоминает шумерского Энлиля. Двухъярусность композиции, в которой небесный мир четко отделен от земного и потустороннего, соответствует главному деянию этого бога воздушного пространства.

Согласно мифу о происхождении вселенной изначальный Океан (А-ки-ан: «не-земля-небо») породил пра- остров или гору Киан, внутри которой зародился Эн- лиль («воздушное колыхание», «ветер»), разделивший мать Ки («земля») и отца Ан («небо»).

Спустя длительное время, уже после того, как возникли боги и вылепили из глины первых людей, Эплиль совершил свой второй выдающийся подвиг: в сопровождении неких «каменных демонов» он сплавал в потусторонний мир и вывез оттуда для людей мотыгу или плуг. По- видимому, именно этот сюжет и запечатлен на рассмотренной нами печати.

 

Было бы рискованно сопоставлять шумерского Энли- ля и героя на печати из Суз с «лодочником» Каменной Могилы. Однако эти мифы находят соответствия не только в изображении № 1, но и в других рисунках северной галереи.

 

Вот наиболее выразительные рисунки «Северного грота»: мотыга на своде и безголовое, правым боком выступающее из стены божество с молитвенно согнутой рукой ( 21). Известно, что обезглавленность указывала на принадлежность к потустороннему миру, а подчеркивание правой стороны — приобщение к миру небесному. Это противопоставление отмечено и в орнаментации фигуры: на ней изображены рука и «карман», а также примыкающие к ним верхняя и нижняя группы горизонтальных полос. Не исключено, что таинственное божество из «Северного грота» представляло Эплиля, надвое разделившего мироздание и спустившегося под землю за мотыгой.

 

Изображение сосуда у выхода в северную галерею Каменной Могилы сопоставимо с образом Океана, содержащего зародыш Киан. «Земля» — Ки при этом расположена, очевидно, в левой половине сосуда, «решетко- образные» знаки которой соответствуют шумерским (и не только!) обозначениям возделанного поля, благоустроенной территории, а также «карману» божества из «Северного грота» и жертвеннику на изображении № 1. Правая половина сосуда украшена в основном горизонтальными «елочками», которые могли обозначать и колоски, и воздушное пространство, и небесные воды или облака. Любое из этих значений связано с «Небом» — Ан.

 

Форма и орнаментация изображенного сосуда позволяют наиболее точно определить принадлежность святилища. Такая посуда была характерна для среднесто- говской культуры, носители которой заложили Высокую Могилу. Обломки керамики среднестоговского типа были найдены в «Гроте быка», расположенном над тупиком северной галереи. Учитывая, что здесь же находились обломки керамики и днепро-донецкого типа, можно предположить особое почитание «Грота» в период далеких походов «новоданиловцев». Не тогда ли узнали они шумерский миф о происхождении мира и деяниях Энлиля?.. Во всяком случае, находки из «Грота быка» напоминают остатки жертвоприношений Мариупольского могильника, а найденные там булавы очень специфических форм соответствуют булавам из Суз. Кроме того, среди плит Каменной Могилы найден сосуд так называемой майкопской культуры, носители которой пришли на Кавказ из Месопотамии.

 

Итак, население Азово-Черноморских степей — прежде всего окрестностей Каменной Могилы, ставшей одним из прообразов первых курганов, — познакомилось с шумерскими мифами. Это случилось не позднее рубежа IV—III тысячелетий, и древнейшее из обнаруженных здесь заимствований было связано с мифами о происхождении мира и земледелия. Последнее обстоятельство странно для степняков-скотоводов. Его наиболее вероятное объяснение: первый контакт азово-черномор- ских племен с шумерской культурой.

 

Впрочем, могло сказаться и то обстоятельство, что навыки земледелия не чужды были и скотоводам, о чем свидетельствуют находки изображений и подлинных рал в курганах III—II тысячелетий. А господствующие в «Гроте быка» рисунки домашних животных выполнены с заметным подражанием ближневосточным сюжетам и стилистике.

 

Известно, что шумерские мифы о происхождении мира и всемирном потопе пережили века и народы, отразившись в Библии. Строители «степных пирамид» познакомились с этими мифами на два-три тысячелетия раньше, сделав их достоянием формирующейся индоиранской языковой общности. В «Ригведе» этот стык шумерской и арийской культур практически незаметен, разве что от Энлиля («воздуха колебания») протянулась едва заметная специалистам ниточка к ритуальным весенним танцам индусов лельа («туда-сюда») да к славянскому весеннему божеству Лелю. А вот сюжет «Золотого зародыша» или Праяйца, возникшего в водахизначального Океана и породившего Праджапати, который создал Землю-мать и Небо-отца из половинок его скорлупы, хоть и близок шумерскому мифу, но никак не обнаруживает своего прямого родства.

 

В курганах же традиция обоих шумерских мифов более выражена. От изображений северной галереи Каменной Могилы нетрудно перекинуть мостки к расположенным неподалеку курганам № 11 и № 13: первый из них перекрыл могилы-челны, а второй — несколько различного рода воронок. От первых можно протянуть цепочку к обычаю помещения в могилы лодок или плотов, обеспечивавших покойникам «воскресение-всплытие» из потусторонней пучины, а от вторых — к обрядовой имитации полужидкого хаоса (салилам ариев). Такие материалы, вполне соответствующие арийским обычаям и представлениям, рассмотрены нами на примерах из «Ригведы», а также из курганов у Великой Александ- ровки, Староселья, Семеновки, Бычка и других.

 

В этих материалах так или иначе отразились идеи преодоления небытия, воскресения погребенных. Нельзя сказать, чтобы шумерские мифы были начисто лишены этих идей. Но при сравнении Праджапати с Энлилем можно заметить, что первый создает Землю-мать и Небо-отца, в то время как второй просто разъединяет их. А когда наступил всемирный потоп и воды покрыли землю до самого неба, то люди, вылепленные когда-то из глины, раскисли; уцелевший же Зиусудру (позже Утнапиштим, прообраз библейского Ноя) не воскресал, а переждал потоп на плоту. «Вечный дух, какой имеют боги», он получил от Ана и Энлиля за то, что после окончания потопа почтил их жертвоприношением...

 

Нетрудно заметить коренное отличие космогонических мифов рабовладельческого Шумера от подобных мифов ариев и других племен первобытнообщинной формации. Мифы шумер уже лишены связей с годовым и прочими циклами, они носят как бы линейный характер. Цикличный мотив воскресения, обновления жизни, столь характерный для мифотворчества первобытных народов, потеснен в них мотивами последовательности деяний, достижения цели, расплаты за грехи и тому подобное.

 

Это что касается сопоставления мифов доклассовой и раннеклассовой формаций, не посвящавшихся специально темам противоборства жизни и смерти. А как отличались восприятия бытия и небытия в тех мифах, где эти темы рассматривались?

Умирающее и воскресающее божество — очень древний, проходящий через всю историю Востока мифологический мотив. Такие божества порождались представлениями о цикличности благоприятного и неблагоприятного полугодий, посева и жатвы, рождения и смерти. В Шумере наибольшей известностью пользовался миф о Думузи. История его такова.

 

Думузи («истинный сын») хоть и был сначала простым пастухом, но находился в божественном окружении. Мать его именовалась «Драконом небес», сестра — «Виноградной лозою небес», другом его был бог Солнца, а возлюбленной — Инанна («Венера»). Она-то и сгубила Думузи. Оказавшись в потустороннем мире (вследствие сезонных перемещений планеты Венеры на небосводе), Инанна вынуждена была представить замену за свое избавление и указала на своего возлюбленного. Богиня мертвых послала за ним каких-то злобных существ, Думузи не смог от них убежать даже с помощью Солнца и был растерзан... Его сестра Гештинанна помогла брату: согласилась вместо него проводить полгода в загробном царстве. Когда Думузи погибает — начинается засуха, воскресает — расцветает земля.

 

Вместе с ним подымаются плачеи и плакальщики,

Чтобы мертвые вышли, приняв дары воскурений.

 

Этот миф проиллюстрирован, очевидно, на одной из печатей Шумеро-Аккадского царства ( 23). Слева мы видим сидящего на троне мужчину с четырьмя стрелами над каждым плечом. Это некое божество с подобием брасмана — магического орудия индоиранцев, призванного воздействовать на небеса. Помимо стрел брасмана, божественный ранг сидящего на троне подчеркнут серпом Луны и «звездой». Она составлена из круга с точкой (знак Солнца), а также из 4X3 концов и такого же количества лучей, символизирующих времена и месяцы года. Наряду с атрибутами небесной власти подчеркнуто владычество бога и над потусторонним миром: ему прислуживают два пса, пред ним стоит жертвенник с человеческой головой. Эти атрибуты, как и брасман, становятся характерными затем для индоиранской культуры: пара псов прислуживает Яме, владыке загробного царства, а отчленение головы (отчетливо прослеженное в материалах Высокой Могилы и других курганов) у жертвенного титана Пуруши символизирует «сотворение» неба.

 

Верховное божество на рассматриваемой печати сочетает признаки создателя вселенной Энлиля и бога мудрости Энки. Последний тесно связан с мифом о Думузи. Он представлен в центре процессии, как бы подталкиваемой к Энлилю—Энки одним из прислуживающих ему псов. Процессия состоит из мужчин с козленком в руках и двух женщин. Первая женщина ведет за руку мужчину к жертвеннику и верховному божеству; вторая женщина замыкает шествие. Первая наделена атрибутами божества: рогами и сопричастием к «звезде» и жертвеннику, которых она касается правой рукой; атрибутом второй является ветвь, обращенная к небесам. Эти принадлежности присущи образам Инанны и Ге- штинанны, возлюбленной и сестры Думузи.

 

Среди археологических памятников Северного Причерноморья и прилегающих областей мифу о Думузи более всего соответствует содержимое гробницы кургана №28 у станицы Новосвободной Краснодарского края, а также первый кромлех Велико-Александровского кургана.

 

Гробница у Новосвободной состояла из двух частей: «прихожей» и погребальной камеры. На дальней и поперечной стенках красной и черной красками были изображены две человекоподобные безглавые фигуры. Первая из них сидит, а вокруг нее шествуют не менее четырнадцати лошадей. Ясно, что фигура — пастух и что находится в потустороннем мире. Вторая фигура стоит одной ногой на ведущем в камеру отверстии, а другой — на подобии свернувшейся в спираль змеи. Расположенные тут же, у ног, лук и колчан подчеркивают победу человекоподобного существа над змеей. Особенно следует выделить птичьи признаки этой фигуры: трех- палость и подобие крыльев: одна рука-крыло сломана. На дне камеры, под этими изображениями, находилось погребение взрослого и ребенка. Возле них в числе прочих предметов найдены игральные кости, бронзовая и серебряная фигурки собак, а также бронзовый сосуд, каменный пест и палка с бронзовым навершием. Ладьевидный сосуд стоит на квадратной (знак Земли) подставке; напершие же имеет вид колеса с крестообразными спицами (знак Солнца).

 

А. Д. Резепкин и другие исследователи указали на неоднозначность этого памятника: с одной стороны, в нем отчетливо выражены элементы шумеро-аккадской, с другой стороны — индоиранской культуры (а с третьей — культур Западной Европы, на чем мы не будем здесь останавливаться). В первой фигуре присутствуют признаки Думузи, но в сочетании с фигурками собак и коней этот образ ближе все-таки к Яме (спутниками которого были две разные собаки; кони же присущи северопричерноморским степям и на Востоке появляются позже).

 

Во второй композиции преломился шумеро-аккадский миф о противоборстве орла и змеи — представителей небесного и потустороннего миров. Но здесь же просматриваются элементы индоиранского мифа о сражении Индры, воплощавшегося порою в орла, со змиевидным Врит- рой. Есть здесь и соответствия образу однорукого Савитара (потустороннего Солнца), мечущего игральные кости. А в сочетании сосуда, песта и палки с навершием представлен набор для производства индоиранского «напитка бессмертия» — амриты или сомы.

 

Именно последний факт существенно отличает рассмотренный памятник Северного Кавказа от одновременных ему памятников Ближнего Востока. В рабовладельческих государствах в возможность воскрешения уже не верили, а верили в загробную жизнь. В шумерской «Поэме о Гильгамеше» об этом вполне определенно сказано в диалоге главного героя с Энкиду, своим умершим другом:

 

«Того, кто умер смертью железа, ты видел?» — «Видел!

Он лежит на постели, пьет прозрачную воду».

«А того, кто убит в бою, ты видел?» — «Видел!

Мать и отец его голову держат, жена над ним

наклонилась».

«А того, чье тело брошено в поле, ты видел?» — «Видел!

Его тело не находится в земле покоя».

«А того, о чьем духе никто не печется, ты видел?» —

«Видел!

Остатки в горшках и объедки с улицы ест он»  .

 

Этот литературный памятник может быть сопоставлен с археологическими находками, беспристрастно отражающими реальное состояние общества. В царских гробницах шумерского города Ура найдены модели потусторонних лодок и настоящие колесницы, изображения бытовых и мифологических сцен, множество обиходных и драгоценных изделий и... десятки скелетов придворных. Открывший их Л. Вулли предположил было массовые убийства, но вскоре обратил внимание на странные чаши возле покойных. Они имели вид женской груди и содержали остатки яда. «Представим себе, что царское тело уложили уже в погребальную камеру и что вход в нее уже замурован, но гробница... еще открыта, еще без заупокойных даров. Мы слышим приближение процессии, которая нисходит в гробницу... Каждый мужчина и каждая женщина несут с собой небольшую чашу — единственный предмет, необходимый им для этой жуткой церемонии. Играют музыканты. Посреди гробницы стоит большой котел, из которого каждый по очереди черпает себе смертельного яда, ложится на пол и ожидает смерти».

 

Как далеко это от представлений и обрядов первобытного общества! Насколько угасли идеи бессмертия и воскресения!.. Именно угасли, а не исчезли совсем. Они лишились связи с природными циклами, время в них как бы распрямилось, и из пульсирующей, обновляемой умиранием жизни получилось вневременное загробное существование.

 

Кладбище Ура возникло задолго до гробницы у Новосвободной, еще раньше зародились отраженные в ней элементы шумеро-аккадской культуры. И весьма примечательно то, что здесь вновь возобладали идеи первобытной культуры, что, восприняв и творчески переработав более высокую форму, а отчасти и содержание, кавказские племена отринули чужеродную суть! Не тогда ли у абхазцев и армян родился миф об Аслане, погибшем в борьбе со злыми духами, но воскрешенном своими верными собаками, которые три дня и три ночи облизывали павшего богатыря?

 

Еще более наглядно торжество жизни над смертью выразилось в Велико-Александровском кургане ( 12), расположенном в значительном отдалении от Шумеро- Аккадского царства, в гуще первобытнообщинных племен.

 

Изображенная на кромлехе сцена: бык, шествующий за преследующими вепря собаками, находит довольно близкие соответствия в Шумере, начиная с рубежа IV — III тысячелетий до нашей эры. Тогда же возникают изображения священных врат и жертвенника, которым уподоблены проход в кромлехе и расположенное возле него человеческое жертвоприношение. Его можно сопоставить с образом растерзанного Думузи, особенно если учесть Приуроченность к летнему солнцестоянию. Однако в последующих слоях как Велико-Александровского кургана, так и связанной с ним Высокой Могилы отразились обряды «воскрешения» погребаемых, замены жертвоприношений людей человекоподобными символами. Установлено, что изменения проходили при участии местных, не связанных с Шумером племен. Так, среди населения ям- ной культуры не прижился обычай ритуального убийства людей: их заменяли стелами, на которых сохранялись следы стесывания голов, низвержений и т. п. У «ям- пиков» же распространились могилы и насыпи человекоподобных очертаний.

 

Важно, что среди сформировавшихся в этом районе индоиранских божеств выявлено и соответствие Дак- ше — главному сыну праматери Адити. Не исключено, что образ Дакши вобрал в себя элементы более древнего Думузи. Во всяком случае, оба они теснейшим образом связаны и с жертвоприношениями, и с годовым циклом, и с доминирующими женскими божествами.

 

Поздние представления о бессмертии, которые сохранялись в шумеро-аккадской культуре, обрели в ней окраску неверия. Среди текстов «глиняных книг» обнаружено несколько связанных с этим сюжетов.

 

Бог Лиль в отличие от Думузи не воскресает. В ответ на стенания своей сестры, на призыв «встать с того места, где он покоится», Лиль просит не тревожить его. Он, дескать, зарыт в землю, к жизни вернуться не может, а она пусть не уподобляется злому духу, гонящему сон...

 

В «Поэме об Адане» рассказано о том, что благочестивейший из людей, «семя человечества»—и тот не смог воспользоваться даром бессмертия. Было это так. Нечаянно сломав крылья южному ветру, Адан был вызван на суд к самому Ану, верховному божеству неба. Следуя советам своего отца Эа — бога водной стихии и мудрости, человек сумел расположить к себе высшего судию. Ан даже предложил ему отведать пищи и напитка богов, дающих вечную жизнь, но осторожный Адан заподозрил отраву и отказался...

 

Не смог, по-видимому, получить «траву рождения» главный герой «Поэмы об Этане». Он прожил уже полторы тысячи лет, был царем, но не имел сына. Бог Солнца посоветовал ему обратиться к орлу, и тот в благодарность за избавление от коварной змеи согласился поднять Этана в небеса, где произрастает волшебное растение. Они поднимались все выше и выше, все меньше становились земля и море. Не выдержав, человек закричал: «Я не хочу подниматься в небо, мой друг! Остановись, чтобы я смог возвратиться на землю!» Конец поэмы, к сожалению, пока не найден. Но есть изображения птицечеловека пред судом бога Эа. Так что можно не сомневаться, что шумеро-аккадский финал был вовсе иным, нежели у покойников, возносимых птицеподобными курганами Цнори и Большой Белозерки ( 4).

 

Но и тем, кто смог получить «траву жизни», бессмертия она не дала. Легендарному змиеборцу Лугальбанде ее хватило лишь на то, чтобы излечиться от болезни, а затем с помощью орла догнать свое войско. Потомок этого царя Гильгамеш достал «траву бессмертия» со дна океана, однако она была украдена змеей. Возможно, в отместку за предыдущей подвиг героя, когда он, выполняя просьбу Инанны (той, что сгубила бога-пастуха Думузи), срубил священное дерево, на вершине которого было гнездо орла, в стволе обитала богиня смерти, а среди корней — «не знающая заклятья» змея.

 

Трава рождения, жизни, бессмертия во всех случаях оказывается связанной со змеей и птицей, символами потустороннего и небесного миров. Эти мотивы коренятся в глобально распространенном представлении о «древе жизни» — вертикальной модели трехчленной Вселенной. А с другой стороны, мотивы змиеборства и добычи с помощью птицы сока растения сомы («хмель» и др.) стали ведущими в индоиранских мифах об Индре. Миф этот сложился не без влияния шумерской культуры, но получил в Северном Причерноморье совершенно иное звучание: преодоление гибели, раскрытие жизнеутверждающих сил.

 

Влияние шумерских представлений прослеживается и в индоиранском мифе об изначальном холме Вале, из которого Индра добывает сому, огонь, новогоднее солнце и прочие вселенские блага. Это влияние могло произойти при использовании шумерского мифа о праостро- ве Киане в оформлении северной галереи Каменной Могилы, послужившей одним из главных прообразов курганов. Но прослеживается и другое направление воз можпых влияний.

 

Мы уже отмечали первое появление образа Валы среди позднейших захоронений Мариупольского могильника. Погребение в гробнице из каменных плит, перекрытое стелой, кострищем с останками сожженного человека, относится к Новоданиловскому культурному типу — впервые связавшему, как было показано выше, Азово-Черноморские степи с Шумером. Самая западная группа захоронений Новоданиловского типа известна ныне в кургане № 9 у поселка Григориополь Молдавской ССР. Конструкция и обрядность памятника обнаруживают, с одной стороны, близость к шумерским представлениям, а с другой — уже довольно сложившийся образ Валы.

 

Е. В. Яровой, исследовавший Григориопольский курган, полагает, что в древнейшем его погребении «мог быть похоронен вождь с богатым инвентарем», который стал причиной ограбления могилы. Не исключено, однако, что разрозненность человеческих костей — следствие не ограбления, а жертвоприношения. Неподалеку, в округлой яме, обнаружены обожженные кости двух козлов. Рядом находились 6 деревянных столбов в человеческий рост. Все это было окружено рвом. Столбы и яма с жертвоприношением животных расположены северо- восточнее захоронения, а юго-западнее его оставлен проход, отмеченный за пределами рва каменной вымост- кой. Образованной таким образом осью выделили, очевидно, направления заката и восхода Солнца в дни зимнего и летнего солнцестояний.

 

Сопряженный с этим святилищем обряд был направлен, несомненно, на то, чтобы помочь Солнцу преодолеть самые длинные ночи в году, зиму и потусторонние силы и принести людям лето и длинные дни. На это указывают дальнейшие действия.

 

Прежде всего внутри рва соорудили курган. На его вершине, у восточного склона, совершили погребение. Затем погребение и склоны кургана вымостили камнями, которые окружили выступающие наружу верхушки столбов. У подножия, во рву, совершено жертвоприношение из 9 черепов, 1 из которых принадлежал молодому и 6 старым гурам, а 2 —домашним быкам. Количества черепов соответствуют числу месяцев весенне- летнего полугодия (6+1), а также продолжительности беременности — возрождения (6+1 + 2); наряду с тем они могли означать зодиакальные созвездия. Вместе с этим жертвоприношением над верхушками столбов и погребением разложили костры...

Кольцевые ров и вымостка символизировали низ и середину Вселенной, а костры — вершину ее. Покойник же представлялся «космическим странником», посланцем с земли на небо. Это раскрывается при анализе не только местоположения и обряда погребения 17, но и найденных в нем вещей.

 

Главной находкой был скипетр в виде орлиного клюва, изготовленный из оленьего рога. Сочетание формы и материала изделия должно было означать «орла — оленя» или «оленя небесного», с образом которого мы уже сталкивались в кургане у селения Цнори. Скипетр- клевец украшен медными гвоздями, при помощи которых обозначили ромбовидный глаз «орла», 3 метки на его макушке (знак приобщения к третьему, верхнему или небесному миру) и 6 + 1 меток на клюве (по числу месяцев благоприятного полугодия, а также по количеству турьих черепов во рву). С помощью этого скипетра покойник, наверное, уподоблялся орлу. О его небесных деяниях можно судить по кремневым наконечнику стрелы и серпу, положенным на комочках охры перед лицом. Стрела подчеркивала устремленность погребенного в небеса и, кроме того, могла служить ему защитой от демонов, а серп являлся, по-видимому, орудием для срезания побегов с вершины «древа жизни», которого достигал в своем полете «покойник-орел».

 

Затем последовало несколько захоронений, в обряде и инвентаре которых заметно соблюдение заложенной в кургане традиции, а также сосуществование «новода- ниловцев» с представителями трипольской культуры.

 

Элементы шумерских влияний можно предположить, сопоставляя особенности кургана с изображениями на некоторых печатях — в частности, на верхнем ярусе рассмотренной выше печати из Суз ( 21). Здесь тоже представлено три уровня мироздания и человек или божество соседствует с Луной, орлом, двумя козлами, быком. К тому же связь жертвенных козлов со столбами и помещенным у их верхушек «орлом — оленем» находит соответствия во многих произведениях шумерского искусства. Особенно показательна статуэтка козла, опирающегося передними ногами на ветвистую вершину «древа жизни»; небесная сущность козла подчеркнута перьеобразной моделировкой его шкуры. Подобный образ, а вместе с тем и аналоги конструктивно-обрядовым особенностям Григориопольского кургана, есть и в индоарийской «Ригведе». Это Аджа Акапад—«козел одноногий», стоящий на соединенных задних ногах.

Ведийский Аджа иногда отождествлялся с «древом жизни», но при этом связывался с небом и преисподней.

 

Его связь с Валой опосредствована близостью обоих к Варуне, который «сотворил первое творение» Валу и «своей колонной держит врозь оба мира, как Аджа (поддерживает) небо». В подвластном ему потустороннем мире Варуна восседает на троне посреди «устья семи рек» и правит ими, «словно погоняющий пастух»; его связным с небесным миром выступает птица Супарна.

 

Развитие этих образов, равно как и особенностей Григориопольского кургана, прослеживается в «Гроте быка», в кургане № 13 у Каменной Могилы и в других памятниках Азово-Черноморских степей рубежа IV — III тысячелетий до нашей эры. Сложившиеся в них представления о Вале бытовали в культуре ариев и доныне хранятся в Индии почитателями «Ригведы».

 

Шумерским представлениям о праострове Кианесуж- дена была более короткая жизнь. Однако их пережитки отразились в мифах о блаженном острове Дильмуне и страшной «Горе бессмертного». Признаки идеи бессмертия выражены здесь довольно отчетливо. Но в отличие от арийского мифа о Вале эта идея почти лишена связи с годовыми циклами, носит более заземленный характер и отмечена неверием в торжество жизни над смертью. Сюжеты о Дильмуне и «Горе» были объединены в «Поэме о Гильгамеше», в котором тоска об утраченной вере в вечность человеческого существования выражена с такой поразительной силой, что и доныне, спустя более четырех тысячелетий, продолжает волновать читателя.

 

Сказания о Гильгамеше начали складываться еще в XXVII веке до нашей эры, вскоре после смерти этого действительно жившего в Уруке правителя.

 

В молодые годы отличался царь буйством, и мудрецы города познакомили его с диким жителем степей Эн- киду. Померявшись силами, а затем подружившись, герои решили отправиться в верховья Междуречья, чтобы нарубить для строительства Урука кедров, которые росли на священной горе и охранялись бессмертным Хувавой.

 

Задуманный поход преследовал и высшую цель. Срубив подобие «древа жизни», герои обрели бы заключенное в нем бессмертие. Готовились соответственно: выковали священный двулезвийный топор-лабрис, заручились поддержкой верховного солнечного божества (того, что тщетно пытался спасти пастуха Думузи) и получили от него 7 амулетов-хранителей. Собравшись таким образом, двинулись в путь.

 

Амулеты помогли героям преодолеть семь перевалов. Но путь становился все трудней и опасней:

 

Вопияло небо, земля громыхала, День утих, темнота наступила, Молния сверкала, полыхало пламя, Были густы тучи, смерть лила ливнем...

 

Ужасаясь, впадая порою в отчаянье, герои не отступали от своих намерений. Бог солнца помогал им ночами, посылая из колодцев вещие сны. Главным источником их мужества была крепкая дружба. Герои приободряли друг друга такими словами:

 

Забудь о смерти, врага не бойся! Сильный человек, впереди идущий, Неустрашимый и осторожный. Себя сохранит и товарища тоже, — Даже павши, имя они оставят!

Но вот и «Гора бессмертного». Хувава, дух и страж кедров, мечет в героев молнии и «лучистые сияния». Однако Гильгамешу удается его поразить. Поверженный дух молит о жизни, но Энкиду неумолим...

 

Нарубив кедров, победители возвратились в Урук. Голова Хувавы была доставлена разделителю земли и неба Энлилю, но это не умилостивило бога. Он распределил «лучистые сияния» среди существ и природы, а Энкиду, убийце «бессмертного» Хувавы, предрек скорую смерть. Что и исполнилось.

«Древо жизни», как видим, не принесло счастья ни стражу, ни похитителю.

 

Оплакав друга, Гильгамеш погребает его и спустя некоторое время выспрашивает о загробном царстве. Услышанное от духа Энкиду ужаснуло его. И тогда Гильгамеш отправился искать Зиусудру, проживающего на острове вечной жизни Дильмуне. Зиусудру — единственный из переживших всемирный потоп, и ему ведома тайна бессмертия.

 

После нижайших просьб Зиусудру поведал свою тайну. Два пути к бессмертию открывается перед Гильга- мешем. Первый — остаться навсегда на Дильмуне. Герой отвергает его, ибо жаждет жизни активной. Второй путь — трава бессмертия, растущая на дне океана. Гильгамеш ее достает!..

 

Герой не ест ее сам, а желает поделиться с мужами Урука. Царь несет добытое им бессмертие подданным. И почти доносит его. Но змея похищает сокровище.

 

Ярая смерть не щадит человека...

Разве навеки мы ставим печати?

Разве навеки делятся братья?

Разве навеки ненависть в людях?

Стрекозой навсегда ль обернется личинка?

 

Таков печальный итог «Поэмы о Гильгамеше»... Однако заканчивается она на оптимистической ноте. Начало и конец «Поэмы» обрамлены одной и той же картиной: автор проводит читателя по крепостным стенам Урука, воздвигнутым трудами Гильгамеша и его подданных.

 

Осмотри-ка основу, кирпичи потрогай —

Ее ли кирпичи не обожжены крепко,

Не заложены ль стены семью мудрецами?..

 

Оптимизм концовки «Поэмы о Гильгамеше» весьма показателен. Здесь рассматриваются и отвергаются древние, первобытнообщинные варианты вечной жизни, варианты, еще хранящие формы, но уже утратившие традиционную суть. Вместо нее выдвигается другая, приемлемая для классовых обществ: бессмертие человека— в его добром имени, подкрепленном делами во благо народа. Эта, положительная, в общем-то, установка остается в силе поныне.

 

Принимая ее, не станем упускать из виду того обстоятельства, что утверждение идеи бессмертия дел человеческих похоронило идею бессмертия самого человека. Ужас небытия был компенсирован тут же возникшей религией: надо верить в загробную жизнь—райскую или адскую, по заслугам при жизни земной... Однако классовые формации преходящи, развитие науки отменяет религию, а без веры в «бессмертную душу» упование на вечность дел своих, увы, не срабатывает. И тогда высокоразвитая личность начинает метаться. Ее душевные муки глубоко выразил великий ученый и философ Б. Паскаль:

 

 «Я не знаю, кто меня послал в этот мир, я не знаю, что такое мир, что такое я... Я вижу со всех сторон только бесконечности, которые заключают меня в себе как атом; я как тень, которая продолжается только моменг и никогда не возвращается. Все, что я сознаю, это только то, что я должен скоро умереть, но то, чего я больше всего не знаю, это смерть, которой я не умею избежать. Как я не знаю, откуда я пришел, точно так же я незнаю, куда я уйду... Вот мое положение: оно полно ничтожности, слабости, мрака».

Не правда ли, современно звучит? А ведь 300 лет назад сказано!

 

 

К содержанию книги: Археология и языкознание об ариях и Ригведе

 

 Смотрите также:

 

Шумер. Египет. Древнеегипетская цивилизация.  Шумеры клинопись. Песни и легенды о Гильгамеше сны...

 

О все видавшем история Гильгамеша Энкиду. Древний Шумер  ВСЕМИРНЫЙ ПОТОП. Рассказы о потопе в разных культурах...

 

Эпос о Гильгамеше. Шумерская литература и Библия  Смерть  Истоки шумерской цивилизации. легенды и гипотезы.

 

Древние боги Египта и Шумера. Мировосприятие и религиозные...  Что такое Древнее Двуречье, искусство древнего Двуречья, кто...

 

ДВУРЕЧЬЕ. МЕСОПОТАМИЯ. ШУМЕР. Протогосударства...  МЕСОПОТАМИЯ. Месопотамия — один из важнейших центров...

 

МОГИЛА ГИЛЬГАМЕША. Самая древняя книга в мире...

Согласно легенде, Гильгамеш отличался мужеством, огромной физической силой, наводил ужас на врагов, был своенравным и независимым. Со II тысячелетия до н.э. Гильгамеш стал считаться судьей в загробном мире, защитником людей от демонов...