Вся электронная библиотека >>>

 Романовы >>>

    

 

 

Романовы. Исторические портреты


Разделы: Русская история и культура

Династия Романовых

 

Смерть Екатерины Второй

  

Глава 5.

"Хоронят Россию"

 

     В апреле 1789 г. Екатерине II исполнилось шестьдесят. По понятиям  того

времени, она была уже старухой, но почти по-прежнему бодрой и энергичной. На

льстивые поздравления Храповицкого, пожелавшего ей прожить еще  столько  же,

она резонно отвечала, что тогда будет "без ума и без памяти", а вот "еще лет

20" проживет наверняка. Увы, судьба распорядилась иначе. Уже скоро, в 1790-е

гг., Екатерина стала ощущать приближение конца. Она одного за другим  теряла

тех, кто был рядом с ней все эти годы. Им на смену шло новое поколение людей

молодых, честолюбивых и амбициозных. Это было поколение дворян, выросших  за

время ее либерального и в целом  стабильного  царствования.  Многие  из  них

верили в  идеалы  Просвещения  и  со  свойственным  молодости  максимализмом

критиковали свою императрицу за излишнюю,  как  им  казалось,  осторожность,

компромиссность и нерешительность. В этом новом окружении Екатерина не могла

не чувствовать свой возраст и одиночество.

     Неотступно преследовала ее мысль о том, что случится со страной,  когда

власть перейдет к Павлу. О том, насколько  мать  и  сын  разошлись  к  этому

времени  в  своих  взглядах  на  мир,  свидетельствует  эпизод,   приводимый

биографом Павла Н.К.  Мильдером  и  относящийся  ко  французской  революции:

"Однажды Павел Петрович читал газеты в кабинете  императрицы  и  выходил  из

себя. "Что они все там толкуют! - воскликнул он. - Я тотчас бы все прекратил

пушками". Екатерина ответила сыну: "Vous etes une Bete force"  (Вы  жестокая

тварь. - (ф p .), или ты не понимаешь, что пушки не могут воевать с  идеями?

Если ты так будешь царствовать, то не долго продлится твое царствование".

     Слухи о намерении императрицы лишить сына наследства и завещать престол

внуку  Александру,  воспитанному  в  ее  духе,  широко  распространялись   в

петербургском обществе уже с конца 1780-х гг. Было известно,  что  Александр

отказался от предложения бабки и даже грозился убежать с  женой  в  Америку,

если его станут принуждать принять престол в обход  отца.  И  вместе  с  тем

возникла версия, что Екатерина все же написала соответствующее  завещание  и

передала его своему  верному  Безбородко,  который  затем  во  время  агонии

императрицы  передал  этот  документ  Павлу,   бросившему   его   в   огонь.

Действительно, единственный из екатерининских вельмож, Безбородко не  только

не был отправлен Павлом в отставку, но, наоборот, возвышен  и  награжден.  В

самом конце XVIII - начале  XIX  в.  по  рукам  ходило  анонимное  сочинение

"Разговор в царстве мертвых", в котором тень Екатерины горько упрекала  тень

также отошедшего в мир иной Безбородко в  предательстве.  Однако  достоверно

известно лишь, что план провозгласить  Александра  наследником  у  Екатерины

действительно был и она обсуждала его с внуком.  Но  привести  этот  план  в

действие она могла лишь при своей жизни, и завещание, переданное Безбородко,

было бы просто бесполезно. Но  и  с  Александром  Екатерина,  скорее  всего,

говорила об этом не как о деле решенном, но как об  одной  из  возможностей.

Она отлично сознавала, что подобный шаг с ее стороны мог быть  расценен  как

прямое нарушение принципов справедливости  и  законности,  которые  она  так

усердно провозглашала все годы своего царствования.

     Что же касается Безбородко, то он действительно был осведомлен  о  всех

планах императрицы и, вероятно, сообщил наследнику  престола  не  о  наличии

завещания,  а,  наоборот,  об  отсутствии  какого-либо  опасного  для   него

документа. Не исключено также,  что  Безбородко,  помогавший  императрице  в

работе  над  законопроектами,   передал   Павлу   чистовой   текст   проекта

реорганизации  Сената,  который  предполагал,  как  уже  говорилось,  долгую

процедуру утверждения наследника престола в его правах.

     Однако некий текст, написанный рукой Екатерины и похожий на  завещание,

до нас все же дошел. Вот он:

     "Буде я умру в Царском Селе, то положите мене на  Софиенской  городовой

кладбище.

     Буде - в городе святаго Петра - в  Невском  монастире  в  соборной  или

погребальной церквы.

     Буде - в Пелле, то перевезите водой в Невской монастырь.

     Буде - на Москве  -  в  Донском  монастире  или  на  ближной  городовой

кладбище.

     Буде - в Петергофе - в Троицко-Сергеевской пустине.

     Буде - в ином месте - на ближной кладбище.

     Носить гроб кавалергардом, а не иному кому.

     Положить тело мое в белой одежде, на голове венец золотой,  на  котором

означить имя мое.

     Носить траур полгода, а не более, а что менее того, то луче.

     После первых шесть недель раскрыть паки все народные увеселения.

     По погребении разрешить венчание - брак и музыку.

     Вивлиофику мою со всеми манускриптами и что в моих бумаг найдется  моей

рукой писано, отдаю  внуку  моему,  любезному  Александру  Павловичу,  также

резные мои камение, и благословаю его моим умом и сердцом. Копию с сего  для

лучаго исполнения положется и положено в таком верном месте, что чрез  долго

или коротко нанесет стыд и посрамление неисполнителям сей моей воле.

     Мое намерение есть возвести Константина на Престол греческой  восточной

Империи.

     Для благо Империи Российской и Греческой  советую  отдалить  от  дел  и

советов оных Империи Принцов Виртемберхских и с  ними  знатся  как  возможно

менее, равномерно отдалить от советов обоих пол Немцов".

     Строки  этого,  как  его  назвали  историки,   "странного   завещания",

обращенные к Александру, свидетельствуют о том, что по крайней мере в момент

написания  документа  иного  завещания  не  было,  ибо,  если  бы  Екатерина

собиралась оставить  любимому  внуку  престол,  вряд  ли  стоило  специально

оговаривать судьбу библиотеки и коллекции камней. Последний же  абзац,  как,

впрочем, и весь документ, явно обращен  к  наследнику  престола  и  содержит

намек на  родственников  жены  Павла  -  великой  княгини  Марии  Федоровны,

урожденной принцессы  Виртембергской.  Адресовано  же  "странное  завещание"

было, скорее всего, Сенату, который, по мысли Екатерины, должен  был  решить

судьбу престола.

     Распорядок жизни императрицы в последние годы почти не  изменился.  Вот

как вспоминал об этом один из ее статс-секретарей А.М. Грибовский:

     "Образ жизни императрицы в последние годы был одинаков: в зимнее  время

имела она пребывание в большом Зимнем дворце, в среднем  этаже,  под  правым

малым подъездом... Собственных ее  комнат  было  немного:  взойдя  на  малую

лестницу, входишь в комнату, где на случай  скорого  отправления  приказаний

государыни стоял за ширмами  для  статс-секретарей  и  других  деловых  особ

письменный стол с прибором; комната сия стояла окнами к малому  дворику,  из

нее вход был в уборную, которой окна были на Дворцовую площадь. Здесь  стоял

уборный столик.  Отсюда  были  две  двери:  одна  направо,  в  бриллиантовую

комнату, а  другая  налево,  в  спальню,  где  государыня  обыкновенно  дела

слушала. Из спальни прямо выходили во внутреннюю уборную, а налево в кабинет

и в зеркальную комнату, из которой один ход в нижние покои, а  другой  прямо

через галерею в так  называемый  ближний  дом;  в  сих  покоях  жила  иногда

государыня до весны, а иногда и  прежде  в  Таврический  дворец  переезжала.

"..." В первых числах мая выезжала всегда инкогнито в Царское Село, откуда в

сентябре также инкогнито  в  зимний  дворец  возвращалась.  В  Царском  Селе

пребывание имела в покоях довольно просторных и со  вкусом  убранных.  "..."

Время и  занятия  императрицы  распределены  были  следующим  порядком:  она

вставала в 8 часов утра* и до 9 занималась в кабинете письмом  (в  последнее

время сочинением сенатского указа)... В это же время пила  одну  чашку  кофе

без сливок. В 9 часов переходила в спальню, где  у  самого  почти  входа  из

уборной, подле стены садилась  на  стуле,  имея  перед  собою  два  выгибных

столика, которые впадинами стояли один к ней,  а  другой  в  противоположную

сторону, и перед сим последним поставлен был стул; в сие время  на  ней  был

обыкновенно белый гродетуровый шлафрок или капот, а на голове флеровой белый

же чепец, несколько на  левую  сторону  наклоненный.  Несмотря  на  65  лет,

государыня имела еще довольную в лице свежесть, руки прекрасные, все зубы  в

целости, от чего говорила твердо, без шиканья, только несколько мужественно;

читала в очках и притом с увеличительным стеклом.  "..."  Государыня,  заняв

вышеописанное место, звонила в колокольчик и стоявший  безотходно  у  дверей

спальни дежурный камердинер входил и, вышед, звал, кого  приказано  было.  В

сие   время   собирались   в   уборную   ежедневно    обер-полицмейстер    и

статс-секретари, в одиннадцатом же часу приезжал граф Безбородко; для других

чинов назначены были в неделе особые дни: для вице-канцлера,  губернатора  и

губернского   прокурора    Петербургской    губернии    -    суббота,    для

генерал-прокурора  -  понедельник  и  четверг,   среда   -   для   синодного

обер-прокурора и генерал-рекетмейстера, четверг - для  главнокомандующего  в

С.-Петербурге. Но все сии чины в случае важных и  не  терпящих  времени  дел

могли  и  в  другие  дни  приехать  и  по  оным  докладывать.  "..."   Около

одиннадцатого часа приезжали и по докладу пред государыню были  допущаемы  и

прочие    вышеупомянутые    чины,    а    иногда    и    фельдмаршал    граф

Суворов-Рымникский... Сей,  вошедши  в  спальню,  делал  прежде  три  земных

поклона перед образом  Казанской  Богоматери,  стоявшим  в  углу  на  правой

стороне дверей, перед которым неугасимая горела лампада, потом,  обратясь  к

государыне, делал и ей один земной поклон, хотя она и старалась его до этого

не  допускать  и  говорила,  поднимая  его  за  руки:  "Помилуй,   Александр

Васильевич, как тебе не стыдно это делать?" Но герой  обожал  ее  и  почитал

священным долгом изъявлять ей таким образом  свое  благоговение.  Государыня

подавала ему руку, которую  он  целовал,  как  святыню,  и  просила  его  на

вышеозначенном стуле возле нее садиться и через две  минуты  его  отпускала.

"..."

     ______________

      * В другом варианте мемуаров Грибовского - в 7 часов.

 

     Государыня занималась делами до 12 часов. После во  внутренней  уборной

старый ее парикмахер Козлов убирал ей волосы по старинной моде с  небольшими

назади ушей буклями: прическа невысокая и очень простая.  Потом  выходила  в

уборную, где мы все дожидались, чтоб еще ее увидеть, и в это время  общество

наше прибавлялось четырьмя пожилыми девицами, которые приходили для служения

государыне при туалете. Одна из них, М.С. Алексеева, подавала  лед,  которым

государыня терла лицо,  другая,  А.А.  Палакучи,  накалывала  ей  на  голове

флеровую наколку, а две сестры Зверевы подавали ей булавки. "..."

     Платье государыня носила в простые дни шелковое,  одним  почти  фасоном

сшитое, который назывался тогда молдаванским; верхнее было по большой  части

лиловое или дикое, без орденов, и под ним белое; в праздники же  парчевое  с

тремя орденами-звездами - андреевскою, георгиевскою и владимирскою, а иногда

и все ленты сих орденов на себя надевала, и малую корону; башмаки носила  на

каблуках не очень высоких. "..."

     Вседневный обед государыни не более часа продолжался. В пище  была  она

крайне воздержана. Никогда не завтракала и за обедом не более  как  от  трех

или четырех блюд умеренно  кушала,  из  вин  же  одну  рюмку  рейнвейну  или

венгерского вина пила и никогда не ужинала...

     После обеда все гости тотчас уезжали. Государыня, оставшись одна, летом

иногда почивала, но в зимнее время никогда, до вечернего же собрания слушала

иногда иностранную почту, а иногда делала бумажные слепки с камей...

     В шесть часов  вечера  собирались  вышеупомянутые  и  другие  известные

государыне и ею самою назначенные особы для препровождения вечерних часов. В

эрмитажные дни, которые обыкновенно были по  четвергам,  был  спектакль,  на

который приглашаемы были многие дамы и  мужчины,  и  после  спектакля  домой

уезжали; в прочие же дни собрание было в покоях  государыни:  она  играла  в

рокомболь или в вист по большой части  с  П.А.  Зубовым,  Е.В.  Чертковым  и

графом А.С. Строгановым; также и для прочих  гостей  столы  с  картами  были

поставлены. В десятом часу государыня уходила  во  внутренние  покои,  гости

уезжали; в одиннадцатом часу она была уже  в  постели  и  во  всех  чертогах

царствовала глубокая тишина".

     Чувство одиночества и опасения за будущее  страны,  которые  испытывала

Екатерина, вовсе не  означает,  что  она  предвидела  свою  скорую  кончину.

Сведения о ее планах  реформ,  которые  она  надеялась  успеть  реализовать,

говорят об обратном.  Между  тем  здоровье  ее  постепенно  ухудшалось,  она

страдала от язв на ногах, с трудом  поднималась  по  лестнице,  и  вельможи,

принимавшие  ее  в  своих  домах,  устраивали  вместо  ступеней  специальные

помосты. В мемуарах одного из современников содержится эпизод, относящийся к

августу 1796 г. Возвращаясь с вечера у одного из  своих  вельмож,  Екатерина

заметила  звезду,  "ей  сопутствовавшую,  в  виду  скатившуюся",  и  сказала

сопровождавшему ее Н.П. Архарову: "Вот вестница скорой смерти моей". В ответ

же на его удивление добавила: "Чувствую слабость сил и приметно  опускаюсь".

Впрочем, в том же августе императрица сообщала Гримму: "Я весела и  чувствую

себя легкою, как птица".

     Смерть пришла к императрице неожиданно, и предшествовал ей один  весьма

неприятный для Екатерины эпизод. В середине августа 1796 г. в Петербург  под

именем графов Хага и Васа прибыли семнадцатилетний  шведский  король  Густав

Адольф IV и его дядя-регент герцог Карл  Зюдерманландский.  Екатерина  давно

вынашивала план выдать за Густава Адольфа  свою  старшую  внучку  Александру

Павловну. Казалось, из этой затеи ничего не выйдет, ибо еще в ноябре 1795 г.

в  Стокгольме  было  объявлено  о  помолвке  молодого  короля  с  принцессой

Мекленбург-Шверинской. Однако угроза  обострения  русско-шведских  отношений

возымела действие, что и привело сперва к отсрочке свадьбы короля, а затем и

полной ее отмене. По приезде же в  Петербург  Густав  был  очарован  великой

княжной  Александрой  и  сделал  ей  предложение.  8  сентября  должна  была

состояться официальная помолвка, но  в  последний  момент,  когда  двор  уже

собрался на церемонию, выяснилось, что юный король ни  под  каким  видом  не

соглашается, чтобы его будущая жена  оставалась  православной.  Многочасовые

переговоры ни к чему не привели, и лишь несколько дней  спустя,  чтобы  хоть

как-то соблюсти видимость приличий, был  подписан  некий  документ,  который

король должен был ратифицировать по достижении совершеннолетия и который  он

явно ратифицировать не собирался. Впоследствии  выяснилось,  что  то  время,

когда, как полагали, Густав объяснялся Александре в любви, он на самом  деле

уговаривал ее перейти в лютеранство. Полагают также, что во время пребывания

Густава в Петербурге  жена  великого  князя  Александра  Павловича,  великая

княгиня  Елизавета  Алексеевна,  показала  королю  портрет   своей   сестры,

принцессы Фридерики Баденской, на которой он вскоре и женился.

     Екатерина восприняла случившееся как оскорбление,  тем  более  обидное,

что оно исходило от семнадцатилетнего юноши,  посмевшего  противоречить  ей,

великой императрице. Она была столь подавленна, что после отъезда  шведского

короля из  Петербурга  уединилась  и  некоторое  время  не  показывалась  на

публике.

     "В  воскресенье  2  ноября, -  вспоминала   фрейлина   Екатерины   В.Н.

Головина, - государыня в последний раз  появилась  пред  большим  обществом.

Казалось, то было ея  прощание  с  подданными.  Всех  поразило  впечатление,

которое она произвела в тот день. Обыкновенно она слушала литургию,  стоя  в

смежной с церковью комнате, из которой выходило окно в алтарь. 2  ноября  Ея

Величество прошла в церковь чрез залу кавалергардов, в которой,  по  обычаю,

собран был  весь  двор.  Она  была  в  трауре  по  случаю  кончины  королевы

португальской, и вид у нея был такой хороший, какого уже давно не  замечали.

Г-жа Виже-Лебрен только что кончила портрет великой  княгини  Елисаветы.  Ея

Величество приказала выставить его в тронной  зале,  долго  рассматривала  и

говорила о нем с лицами, приглашенными к высочайшему столу". Спустя два дня,

по воспоминаниям другого мемуариста, "она, по  обыкновению,  принимала  свое

общество в спальной комнате, разговаривала очень много о кончине сардинского

короля и стращала смертью Льва Александровича Нарышкина". Нарышкин был одним

из последних оставшихся в живых друзей молодости императрицы. Он был  моложе

ее на четыре года, и ему было суждено ее пережить.

     5 ноября императрица встала, как всегда, в шесть утра  и,  выпив  кофе,

работала в своей спальне до девяти. После этого, опять же как и всегда,  она

прошла в примыкавшую к спальне уборную, то  есть  гардеробную  комнату,  где

обычно проводила минут десять. Однако прошло полчаса,  а  она  не  выходила.

Камердинер государыни Захар Зотов, забеспокоившись,  заглянул  в  уборную  и

обнаружил свою госпожу на полу без сознания. Екатерину отнесли в спальню  и,

поскольку она была весьма грузной и поднять ее на  постель  оказалось  делом

нелегким, положили на полу. Во дворец  срочно  были  вызваны  великий  князь

Александр Павлович, Безбородко, генерал-прокурор Сената Самойлов,  президент

Вотчинной коллегии Н.И. Салтыков и  оказавшийся  в  Петербурге  А.Г.  Орлов.

Придворный доктор Роджерсон пустил императрице кровь, но  из  вены  на  руке

вылилось лишь несколько густых темных капель. Все попытки привести Екатерину

в сознание успеха не принесли, и послали за духовником. Алексей Орлов решил,

что  пришла  пора  известить  о  происходящем  Павла,  и  послал  в  Гатчину

гвардейского офицера. Туда же поскакал брат  фаворита  Н.А.  Зубов.  В  свою

очередь, великий князь Александр  послал  к  отцу  Ф.В.  Ростопчина.  Каждый

старался сделать все, чтобы наследник не заподозрил его в злом умысле.

     Увидев прискакавшего в Гатчину Зубова, Павел сперва испугался, что  тот

прибыл его арестовать, но, узнав, в чем  дело,  обнял  и  расцеловал.  Около

девяти вечера Павел с женой прибыли в  Зимний  дворец,  где  были  встречены

старшими сыновьями, уже  успевшими  предусмотрительно  переодеться  в  форму

гатчинских полков. "Императрица без сознания лежала на тюфяке,  разостланном

на полу, за ширмами. Комната была слабо освещена. Вопли женщин  сливались  с

предсмертным хрипением государыни, и то были единственные звуки,  нарушавшие

глубокую тишину". (Майков Л. "Вновь  найденные  записки  о  Екатерине  II").

Встав на колени, Павел и Мария  Федоровна  целовали  Екатерине  руки,  прося

благословения, но она по-прежнему не приходила в себя. После бессонной ночи,

когда стало  ясно,  что  надежды  не  остается,  Павел  велел  Безбородко  и

Самойлову собрать и опечатать бумаги императрицы и  подготовить  манифест  о

его восшествии на престол. Агония Екатерины продолжалась до десяти вечера  6

ноября 1796 г. "Казалось, что смерть, пресекши жизнь сей Великой  Государыни

и нанеся своим ударом конец и великим делам ея,  оставила  тело  в  объятиях

сладкаго сна. Приятность и величество возвратились опять в черты лица  ея  и

представили еще царицу, которая славою  своего  царствования  наполняла  всю

вселенную. Сын ея и Наследник, наклоня голову пред телом,  вышел,  заливаясь

слезами, в другую комнату. Спальная  комната  в  мгновение  ока  наполнилась

воплем женщин, служивших Екатерине..." (Ростопчин Ф. "Последний  день  жизни

императрицы Екатерины II и первый день царствования императора Павла I").

 

     В бумагах Екатерины сохранилась шутливая эпитафия, которую  императрица

сочинила самой себе: "Здесь лежит Екатерина Вторая, родившаяся в Штеттине 21

апреля (2 мая) 1729 года. Она прибыла в Россию в 1744 г., чтобы выдти  замуж

за Петра III. Четырнадцати лет от роду, она  возымела  тройное  намерение  -

понравиться своему мужу, Елизавете и народу. Она ничего не  забывала,  чтобы

успеть в этом. В течение 18 лет скуки и уединения она поневоле прочла  много

книг. Вступив на Российский престол, она желала добра и старалась  доставить

своим подданным счастие, свободу и собственность. Она  легко  прощала  и  не

питала  ни  к  кому  ненависти.  Пощадливая,   обходительная,   от   природы

веселонравная, с душею республиканскою и с добрым сердцем, она имела друзей.

Работа ей легко давалась, она любила искусства и быть на людях".  Увы!  Этим

словам не суждено было появиться на ее могильном камне. И напрасно  в  своем

"странном завещании" грозила она позором тому, кто не выполнит ее  последнюю

волю. Ее  похоронили  в  соборе  Святых  Петра  и  Павла  в  Петропавловской

крепости. А рядом император Павел распорядился положить того, воспоминания о

ком она всю жизнь старалась изгнать из своей памяти, - ее несчастного  мужа.

По свидетельству П.А. Вяземского, "английской министр при  дворе  Екатерины,

присутствовавший на ее похоронах, сказал: "On enterre  la  Russie"  (Хоронят

Россию. - фр.).

 

     Екатерина II  искренне  верила  в  то,  что  ей  действительно  удалось

добиться благоденствия если не всех,  то  по  крайней  мере  большинства  ее

подданных. Россия при ней стала как  никогда  сильной  и  могущественной,  а

новые законы должны были обеспечить всеобщее процветание.  Историки  назвали

ее  царствование  временем  "просвещенного  абсолютизма".  Так  же  называют

правление ее современников - Фридриха II в Пруссии, Иосифа II  в  Австрии  и

некоторых других. Но со временем в  правильности  такого  определения  стало

возникать все больше сомнений. С одной стороны, некоторые полагают, что  оно

применимо не только к Екатерине, но и к некоторым из ее  предшественников  и

преемников. Напротив, другие не уверены в том, что политический строй России

этого времени вообще можно называть абсолютизмом. Но  не  в  названии  дело.

Гораздо важнее понять, чем было это  время  в  русской  истории.  Между  тем

мнения и современников и потомков на этот счет разошлись, и разошлись подчас

самым радикальным образом.

     Наиболее известным критиком Екатерины из числа  ее  современников  был,

конечно,  знаменитый  историк  князь  Михаил  Михайлович  Щербатов.  Человек

образованный  и  талантливый,  он,  как  и  многие  его  сверстники,  прошел

увлечение философами-просветителями и масонством, но  с  идеями  социального

равенства, проповедовавшимися и теми и другими, примирить свой  дух  гордого

аристократа, убежденного в полезности крепостничества, ему  не  удалось.  За

поисками идеала он обратился к далекому прошлому России, как ему показалось,

нашел его и невольно стал сравнивать с тем, что видел перед своими  глазами.

Сравнение оказалось не в пользу великой императрицы. К тому же примешалось и

уязвленное самолюбие человека, полагавшего, что по уму и рождению он достоин

быть одним из первых лиц государства, но свое  место  видел  занятым  людьми

случайными,  то  есть  попавшими  на  него  благодаря  случаю.  И  вот   уже

язвительный язык Щербатова бичует екатерининский двор за непомерную роскошь,

погоня за которой ведет, по его мнению,  к  падению  нравов.  "Мораль  ее, -

обвинял Екатерину Щербатов, - стоит на основании новых философов, то есть не

утвержденная на твердом камени закона Божия, и потому  как  на  колеблющихся

свецких главностях есть основана, с ними обще колебанию подвержена. Напротив

же того, ее пороки суть: любострастна и совсем вверяющаяся  своим  любимцам,

исполнена пышности во всех вещах, самолюбива до бесконечности, и не  могущая

себя принудить к таким делам, которые ей могут скуку наводить, принимая  все

на себя, не имеет попечения о исполнении и, наконец, толь  переменчива,  что

редко и один месяц одинакая у ней система в рассуждении правления бывает".

     Если Щербатов был по убеждениям  консерватором  и  нравственные  идеалы

пытался отыскать в допетровской Руси,  то  среди  дворянской  молодежи  было

немало и таких, кто, читая те же книги,  что  и  Екатерина,  сделал  из  них

совсем иные, радикальные выводы. "Кто бы мог быть столько безчувствен, когда

отечество от того страждет, чтоб смотреть с холодною  кровью? -  вопрошал  в

письме к приятелю детских игр Павла Петровича князю А.Б. Куракину  полковник

и флигель-адъютант П.А. Бибиков. - Было бы сие очень смешно, но по  нещастию

сердце разрывается и видно во всей своей черноте нещастное  положение  всех,

сколько ни на есть добромыслящих и имеющих еще в  душе  силу  действующую...

Признаюсь вам, как человеку,  которому  всегда  открывал  свое  сердце,  что

потребна мне вся моя филозофия, дабы не бросить все к  черту  и  итти  домой

садить капусту..." Другой, также не видевший ничего отрадного в  современной

ему  действительности,  вольнодумец,  ярославский  помещик  И.М.   Опочинин,

решившись покончить с  собой,  в  предсмертной  записке  писал,  что  "самое

отвращение к нашей русской жизни есть то самое побуждение, принудившее  меня

решить самовольно мою судьбу".

     Но была и иная точка зрения. Великий поэт Державин восславил  Екатерину

в своих знаменитых одах:

 

                    Слух идет о твоих поступках,

                    Что ты нимало не горда;

                    Любезна и в делах и в шутках,

                    Приятна в дружбе и тверда;

                    Что ты в напастях равнодушна,

                    А в славе таквеликодушна,

                    Что отреклась и мудрой слыть.

                    Еще же говорят неложно,

                    Что будто завсегда возможно

                    Тебе и правду говорить.

 

 

                    Стремятся слез приятных реки

                    Из глубины души моей.

                    О! Коль счастливы человеки

                    Там должны быть судьбой своей,

                    Где ангел кроткий, ангел мирной,

                    Сокрытый в светлости порфирной,

                    С небес ниспослан скиптр носить!

                    Там можно пошептать в беседах

                    И, казни не боясь, в обедах

                    За здравие царей не пить.

 

 

                    Неслыханное также дело,

                    Достойное тебя одной,

                    Что будто ты народу смело

                    О всем и въявь и под рукой,

                    И знать и мыслить позволяешь,

                    И о себе не запрещаешь

                    И быль и небыль говорить;

                    Что будто самым крокодилам,

                    Твоих всех милостей зоилам,

                    Всегда склоняешься простить.

 

 

                    Там с именем Фелицы можно

                    В строке описку поскоблить

                    Или портрет неосторожно

                    Ее на землю уронить.

                    Там свадеб шутовских не парят,

                    В ледовых банях их не жарят,

                    Не щелкают в усы вельмож;

                    Князья наседками не клохчут,

                    Любимы въявь им не хохочут,

                    И сажей не марают рож.

 

     Другой поэт на страницах журнала "Всякая всячина" сформулировал  мысль,

которую потом на многие  лады  повторяли  многие:  "Петр  россам  дал  тела,

Екатерина - души".

     Прошло совсем немного времени после смерти Екатерины,  и  в  павловскую

пору, когда жизнь и судьба человека вновь стали зависеть от смены настроения

государя, недовольство по поводу  тех  или  иных  поступков  или,  наоборот,

бездействия его матушки стало забываться и  довольно  быстро  возник  миф  о

екатерининском времени как о "золотом веке". Править "по закону и по  сердцу

бабки нашей" поклялся, взойдя в 1801 г. на престол, ее любимец Александр  I.

Что это означало практически, он представлял себе, видимо, не слишком ясно и

уже вскоре столкнулся с теми же препятствиями, на которые натыкалась  и  его

предшественница. Но при нем  еще  больше  стало  тех,  кто  был  разочарован

медлительностью и умеренностью реформ и кто с юношеским максимализмом  готов

был перечеркнуть все наследие предшествующих десятилетий.

     Таков был и юный Пушкин с его "Тартюфом в юбке и короне". "Царствование

Екатерины II, - полагал он, - имело новое и сильное влияние на  политическое

и нравственное состояние России. Возведенная на престол заговором нескольких

мятежников, она обогатила их за  счет  народа  и  унизила  беспокойное  наше

дворянство. Если царствовать - значит знать слабость души человеческой и  ею

пользоваться, то в сем отношении Екатерина заслуживает удивления  потомства.

Ее великолепие ослепляло,  приветливость  привлекала,  щедроты  привязывали.

Самое сластолюбие сей хитрой женщины утверждало  ее  владычество.  Производя

слабый ропот в народе,  привыкшем  уважать  пороки  своих  властителей,  оно

возбуждало гнусное соревнование в высших состояниях, ибо не  нужно  было  ни

ума, ни заслуг, ни талантов для достижения второго  места  в  государстве...

Униженная Швеция и уничтоженная Польша -  вот  великие  права  Екатерины  на

благодарность русского народа. Но со  временем  история  оценит  влияние  ее

царствования на нравы,  откроет  жестокую  деятельность  ее  деспотизма  под

личиной  кротости  и  терпимости,  народ,  угнетенный  наместниками,  казну,

расхищенную любовниками, покажет важные ошибки ее в  политической  экономии,

ничтожность в законодательстве,  отвратительное  фиглярство  в  сношениях  с

философами ее столетия - и тогда голос обольщенного Вольтера не  избавит  ее

славной памяти от проклятия России".

     Эти строки были написаны Пушкиным в 1822 г., а несколько  ранее  другой

замечательный русский мыслитель -  Н.М.  Карамзин,  обращаясь  к  императору

Александру, писал  совсем  иное:  "Екатерина  II  была  истинною  преемницею

величия Петрова и второю образовательницею новой России.  Главное  дело  сей

незабвенной монархини состоит в том,  что  ею  смягчилось  самодержавие,  не

утратив силы своей. Она  ласкала  так  называемых  философов  XVIII  века  и

пленялась характером древних республиканцев, но хотела повелевать как земной

Бог -  и  повелевала.  Петр,  насильствуя  обычаи  народные,  имел  нужду  в

средствах жестоких - Екатерина  могла  обойтись  без  оных,  к  удовольствию

своего нежного сердца: ибо не требовала  от  россиян  ничего  противного  их

совести и гражданским навыкам, стараясь единственно  возвеличить  данное  ей

Небом Отечество или славу свою - победами, законодательством, просвещением".

     Спустя годы  и  Пушкин,  всерьез  занявшийся  изучением  истории  XVIII

столетия и ужаснувшийся "бунту беесмысленному и беспощадному",  по-видимому,

переменил  свое  мнение,  и  на  страницах  его  "Капитанской  дочки"  перед

читателем предстает уже  совсем  иная  Екатерина  -  мудрая  и  справедливая

императрица.  Друг  же  Пушкина   П.Я.   Чаадаев,   самый   мрачный   критик

исторического прошлого России, полагал, что "излишне говорить о царствовании

Екатерины II, носившем столь национальный характер,  что,  может  быть,  еще

никогда  ни  один  народ  не  отождествлялся  до  такой  степени  со   своим

правительством, как  русский  народ  в  эти  годы  побед  и  благоденствия".

Удивительно, но в подобной оценке сходились  люди  самых  разных  убеждений.

Так, декабрист А.А. Бестужев считал, что "заслуги Екатерины для  просвещения

отечества неисчислимы", а славянофил А.С. Хомяков, сравнивая  екатерининскую

и александровскую эпохи, делал  вывод  о  том,  что  "при  Екатерине  Россия

существовала только для России", в то время как "при Александре она делается

какою-то служебною силою для Европы". "Как странна наша участь, -  размышлял

П.А. Вяземский. - Русский  силился  сделать  из  нас  немцев;  немка  хотела

переделать нас в русских". И он же с ностальгией вспоминал столь ненавистную

Щербатову роскошь екатерининской поры:

 

                    Екатерины век, ее роскошный двор.

                    Созвездие имен сопутников Фелицы,

                    Народной повести блестящие страницы,

                    Сановники, вожди, хор избранных певцов,

                    Глашатаи побед Державин и Петров -

                    Все облекалось в жизнь, в движенье и в глаголы.

 

     Хотя документы екатерининского царствования в первой  половине  XIX  в.

были еще  в  основном  недоступны  историкам  и  в  печати  появлялись  лишь

эпизодически,  уже  тогда  начали  выходить  в  свет  и   первые   биографии

императрицы. В России они носили характер панегириков, в Западной  Европе  -

политических памфлетов. В 1858 г. в Лондоне А.И. Герцен впервые издал в свет

"Записки"  Екатерины,  а  вскоре  систематическая  публикация  ее  огромного

рукописного наследия началась и в России. Хронику ее царствования до 1775 г.

успел написать С.М. Соловьев, несколько лекций и специальный очерк  посвятил

ей В.О. Ключевский, начали  выходить  десятки  статей,  очерков  и  солидных

монографий о самой Екатерине и ее времени, об отдельных эпизодах истории  ее

эпохи, реформах, внешней политике, законодательной, научной  и  литературной

деятельности. Она стала действующим лицом исторических романов  и  повестей.

Ее деяниями восторгались, ее осуждали за лицемерие  и  неспособность  решить

крестьянский  вопрос,  называли  "дворянской  царицей"  и   благодетельницей

России, высмеивали ее любовников  и  восхищались  сподвижниками,  спорили  о

действенности и значении  ею  осуществленного,  делили  ее  царствование  на

периоды и этапы, наклеивали ярлыки и придумывали определения. Среди тех, кто

посвятил Екатерине и ее времени свои научные занятия, были  А.Г.  Брикнер  и

В.А.  Бильбасов  (крупнейшие  дореволюционные  биографы  императрицы),  В.С.

Иконников  и  А.С.  Лаппо-Данилевский   (дали   общие   оценки   итогов   ее

царствования), В.А. Григорьев  и  А.А.  Кизеветтер  (авторы  монографических

исследований  о  крупнейших  реформах  Екатерины),  Н.Д.  Чечулин   и   О.Е.

Корнилович (исследователи ее  письменного  наследия),  В.Н.  Латкин  и  А.В.

Фроловский (историки Уложенной комиссии),  В.И.  Семевский  (знаток  истории

крестьянства екатерининского времени) и многие другие.

     Процесс интенсивного изучения истории России при Екатерине был  прерван

революцией 1917 г. Советские историки пришли к заключению, что вся  политика

"просвещенного абсолютизма" была политикой либеральной  фразы,  своего  рода

маской, которую носило в это  время  самодержавие.  Социальная  же  сущность

политики  оставалась  сугубо  продворянской  и  соответственно  реакционной.

Причем политика "просвещенного абсолютизма" была характерна лишь для  первых

лет (до восстания Е.И. Пугачева) царствования Екатерины  II.  История  жизни

императрицы, как и  вообще  политическая  история  эпохи,  уже  не  занимали

историков.  Они  интересовались  крестьянством  и  его  классовой   борьбой,

историей Пугачевщины, рассматриваемой в свете концепции  крестьянских  войн,

городскими восстаниями, развитием  торговли,  мануфактур,  русского  города,

землевладения, политикой  в  отношении  дворянства  и  церкви  (работы  П.Г.

Рындзюнского, В.В. Мавродина.  М.П.  Павловой-Сильванской,  С.М.  Троицкого,

М.Т. Белявского, А.И. Комиссаренко и др.). Имя Екатерины  почти  исчезло  со

страниц школьных и вузовских учебников...

     Между тем огромный интерес к Екатерине и ее времени  проявили  западные

историки. Лишь за последние двадцать лет в Англии, США, Германии  и  Франции

вышло   несколько   десятков   монографий   на    эту    тему.    Английская

исследовательница Исабель де Мадарьяга в 1981 г. выпустила книгу  "Россия  в

век Екатерины Великой", насчитывающую около 700 страниц  и  библиографию  из

более 600 названий. В 1989 г. свою биографию Екатерины издал американец Джон

Александер, и на страницах научных журналов развернулась по  ней  оживленная

полемика. В последние годы новые работы о Екатерине стали появляться и у нас

в стране.

     Так чем же все-таки была для России вторая половина XVIII в.  и  каково

место  Екатерины  в  русской  истории?   Прежде   всего   это   было   время

внутриполитической   стабильности,   завершившей   период    частой    смены

правительств, а  с  ними  и  политического  курса,  вереницы  бесконтрольных

временщиков и отсутствия у власти четкой программы.  Одновременно  это  было

время активного законотворчества и серьезных реформ, имевших  долговременное

значение. Причем из всех  российских  реформаторов  именно  Екатерина  была,

возможно, самым успешным,  ведь  ей  без  каких-либо  серьезных  социальных,

политических и экономических потрясений удалось почти полностью  реализовать

задуманную программу преобразований. Правда, многого она  не  успела,  а  от

многого ей пришлось  отказаться  по  различным  объективным  и  субъективным

причинам. Историки, еще недавно обвинявшие Екатерину в  реакционности  из-за

того, что она не боролась с крепостным  правом,  последнее  время  все  чаще

говорят о том, что к отмене крепостничества русское общество было не  готово

и попытка такого рода могла привести к самым негативным  последствиям.  "Она

любила реформы, но постепенные, преобразования, но не  крутые, -  уже  давно

заметил П.А. Вяземский. - Она была ум светлый и смелый,  но  положительный".

Иначе говоря, реформы Екатерины носили созидательный,  а  не  разрушительный

характер. Какие бы последствия ни имели те или иные  конкретные  мероприятия

Екатерины в области экономики, ни одно из  них  не  было  разорительным  для

населения.  Во  все  продолжение  ее  царствования  Российское   государство

становилось богаче, а жизнь подданных - зажиточнее.

     Особое значение для России  имели,  конечно,  успехи  внешней  политики

Екатерины. Россия значительно расширила свои границы, ее  население  выросло

на несколько сотен тысяч человек, а ее положение и авторитет в мире были как

никогда высоки. Русские  люди  по  праву  гордились  подвигами  Румянцева  и

Потемкина, Суворова и Ушакова. Правда, со временем стало ясно, что далеко не

все   обстоит   так   благополучно,   как   кажется.   Чем   большей    была

внешнеполитическая экспансия России, тем, естественно, яростнее  становилось

сопротивление европейских держав, тем более обострялись противоречия с ними.

Разделы Польши на долгие десятилетия породили одну из острейших национальных

проблем Российской империи и на долгие годы поссорили два великих народа. Но

было бы неверным обвинять  в  этом  Екатерину.  Она  была  человеком  своего

времени,   когда   показателем   могущества   государства    считалось    не

благосостояние населения, а победы на полях сражений и размеры территорий. И

уж конечно она никак не могла предвидеть всех последствий своей политики.

     Эпоха  Екатерины   была   эпохой   духовного   расцвета,   формирования

национального самосознания, складывания в обществе  понятий  чести,  личного

достоинства, законности. Не  случайно  историки  говорят  о  двух  непоротых

поколениях русских дворян, выросших за время  правления  Екатерины.  Из  них

вышли  герои  1812  года  и  декабристы,  великие  писатели   и   художники,

составляющие гордость  отечественной  культуры.  Ибо  эпоха  Екатерины  была

временем развития  свободной  мысли,  поощрения  литературы  и  искусств.  И

немалая заслуга в этом самой императрицы, чьи собственные духовные запросы и

интересы были необыкновенно широки и которая собственным примером  побуждала

подданных  к  занятиям  журналистикой   и   историей,   сочинительством,   и

архитектурой, театром  и  живописью.  Духовные  силы,  накопленные  русскими

людьми в послепетровское время,  именно  при  Екатерине  как  бы  прорвались

наружу, выплеснулись в литературные и  художественные  шедевры,  мучительные

размышления о судьбе отечества и месте России в мире.

     Конечно, и при Екатерине, как и во всякое  время,  было  немало  тягот,

страданий, несправедливостей. И реальная жизнь людей была  очень  далека  от

того лубочного всеобщего благоденствия, о котором мечтала императрица. И все

же этот период русской истории с гораздо большим основанием,  нежели  многие

другие, может именоваться периодом расцвета России.

     Вторая половина XVIII века не случайно названа  екатерининской  эпохой,

личность императрицы наложила  на  нее  особый  отпечаток.  Волею  судеб  на

российском  престоле  оказался  в  это  время  человек  яркий,  незаурядный,

оставивший заметный след в отечественной истории. Это был несомненно один из

наиболее талантливых государственных деятелей России, верно сумевший  понять

и оценить объективные тенденции развития общества и небезуспешно  пытавшийся

их регулировать и направлять. Деяния Екатерины имели долговременное значение

и во многом определили последующую историю страны.

 

     А.Г. Тартаковский

 

 

СОДЕРЖАНИЕ КНИГИ:  Романовы. Династия русских царей и императоров

 

Смотрите также:

 

Императрица Екатерина Вторая. Происхождение. Двор Елизаветы....

ИМПЕРАТРИЦА ЕКАТЕРИНА 2. Июньский переворот 1762 г. сделал Екатерину 2 самодержавной русской императрицей.

 

ИМПЕРАТРИЦА ЕКАТЕРИНА 2 ВТОРАЯ. Императрица

«Императрица». Царствование Екатерины II. Серия основана в 1997 году.
"Екатерина II в Курской губернии" Исторический вестник, 1886.

 

Брикнер. Путешествие императрицы Екатерины II в Крым. Журнал...

19. Екатерина 2 в дорожном платье…
29. Письма Екатерины. 30. Медаль в память путешествия Екатерины Второй...

 

Императрица Екатерина Вторая

Екатери́на II Алексе́евна Вели́кая (Екатерина Великая 21 апреля 1729, Штеттин, Германия — 6 (17) ноября 1796, Санкт-Петербург) — русская императрица (1762—1796).

 

ИМПЕРАТРИЦА ЕКАТЕРИНА 2. Сподвижники Екатерины II Второй....

Императрица Екатерина 2 вторая. Императрица. Внешняя политика Екатерины II Второй 2 в 80-е гг.

 

Екатерина 2. Портрет Екатерины 2. Художник портретист Иван Аргунов

Картина Аргунова: Портрет Екатерины 2.

 

Екатерина Великая. Во внутренней политике Екатерина II, намечая...

Немка по происхождению, Екатерина II старалась чувствовать себя русской. "Я хотела быть русской, чтобы русские меня любили"...

 

ЕКАТЕРИНА II Вторая АЛЕКСЕЕВНА, императрица и самодержица...

85. ЕКАТЕРИНА II АЛЕКСЕЕВНА. императрица и самодержица всероссийская.
посетив Крым, получила в Москве объявление второй турецкой войны, начатой победою Суворова" под...