Мои любимые книги  Катастрофы сознания. Энциклопедия самоубийств

Подготовка текста Ревяко Т. И., Трус Н. В.

Достоевский о самоубийстве

     В "Дневнике писателя" (октябрь 1876 г.) есть глава под  названием  "Два

самоубийства". В ней Ф. М. Достоевский, пишет: "Для  иного  наблюдателя  все

явления жизни проходят в самой трогательной простоте и до того понятны,  что

и думать не о  чем,  смотреть  даже  не  на  что  и  не  стоит.  Другого  же

наблюдателя те же самые явления до того иной раз озаботят,  что  (случается,

даже и нередко) - не в силах, наконец, их обобщить и упростить,  вытянуть  в

прямую линию и на том успокоиться, - он прибегает к другого рода прощению  и

просто-запросто сажает себе пулю в лоб, чтоб  погасить  свой  измученный  ум

вместе со всеми вопросами разом. Это только две противоположности, но  между

ними помещается весь наличный смысл человеческий".

     Теорию писатель тут же иллюстрирует примером из жизни: "Кстати, один из

уважаемых моих корреспондентов сообщил мне еще летом  об  одном  странном  и

неразгаданном  самоубийстве,  и  я  все  хотел  говорить  о  нем.   В   этом

самоубийстве все, и снаружи и внутри, - загадка. Эту загадку я, по  свойству

человеческой природы, конечно, постарался  как-нибудь  разгадать,  чтобы  на

чем-нибудь "остановиться и успокоиться". Самоубийца -  молодая  девушка  лет

двадцати трех  или  четырех,  не  больше,  дочь  одного  слишком  известного

русского эмигранта и родившаяся за границей,  русская  по  крови,  но  почти

совсем не русская по воспитанию (речь идет  о  17-летней  Елизавете  Герцен,

дочери  А.  И.  Герцена  и  Н.  А.  Тучковой-Огаревой,   покончившей   жизнь

самоубийством из-за неразделенной любви к 44-летнему французу во Флоренции в

декабре 1875 г.). В газетах, смутно упоминалось о ней в свое время, но очень

любопытны подробности: "Она намочила вату хлороформом,  обвязала  себе  этим

лицо и легла на кровать... так и умерла. Перед  смертью  написала  следующую

записку:

     "Предпринимаю длинное путешествие. Если  самоубийство  не  удастся,  то

пусть соберутся все отпраздновать мое  воскресение  из  мертвых  с  бокалами

Клико. А если удастся, то  я  прошу  только,  чтоб  схоронили  меня,  вполне

убедясь, что я мертвая, потому что совсем неприятно проснуться в  гробу  под

землею. Очень даже не шикарно выйдет!"

     Достоевский не знал подлинного текста  предсмертной  записки  Елизаветы

Герцен,  приведенного  им  в  пересказе;  подлинник   же   (в   переводе   с

французского) таков:

     "Как  видите,  друзья,  я  попыталась  совершить  переезд  раньше,  чем

следовало бы. Может быть, мне не удастся совершить его, - тогда  тем  лучше!

Мы будем пить шампанское по случаю моего воскресения. Я не  буду  жалеть  об

этом - напротив. Я пишу эти строки, чтобы просить вас:  постарайтесь,  чтобы

те же лица, которые провожали нас на  вокзал  при  нашем  отъезде  в  Париж,

присутствовали на моем погребении,  если  оно  состоится.  Если  меня  будут

хоронить, пусть сначала хорошенько удостоверятся, что я мертва, потому  что,

если я проснусь в гробу, это будет очень неприятно..."

     Комментируя предсмертную записку несчастной  девушки,  Достоевский,  не

ведая об истинных причинах самоубийства, пишет: "В этом гадком, грубом шике,

по-моему, слышится вызов, может быть, негодование, злоба, - но  на  что  же?

Просто грубые натуры истребляют себя  самоубийством  лишь  от  материальной,

видимой, внешней причины, а по тону записки видно, что у нее не  могло  быть

такой  причины.  На  что  же   могло   быть   негодование?..   На   простоту

представляющегося, на бессодержательность жизни? Это те, слишком  известные,

судьи и отрицатели жизни, негодующие на  "глупость"  появления  человека  на

земле,  на  бестолковую  случайность  этого  появления,  на  тиранию  косной

причины, с которой именно возмутившаяся против "прямолинейности" явлений, не

вынесшая этой прямолинейности, сообщившейся ей в доме отца еще с детства.  И

безобразнее всего то, что ведь она, конечно, умерла без всякого  отчетливого

сомнения. Сознательного сомнения, так называемых вопросов, вероятнее  всего,

не было в душе ее; всему она чему научена была с детства, верила  прямо,  на

слово, и это вернее всего. Значит,  просто  умерла  от  "холодного  мрака  и

скуки", с страданием, так сказать,  животным  и  безотчетным,  просто  стало

душно  жить,  вроде  того,  как  бы  воздуху  недостало.  Душа  не   вынесла

прямолинейности  безотчетно  и  безотчетно  потребовала  чего-нибудь   более

сложного..."

     "Аристократически-развратному"    уходу    из     жизни     Достоевский

противопоставляет  самоубийство  "нравственно-простонародное".  Тут  же   он

рассказывает следующую историю: "...Во всех петербургских газетах  появилось

несколько  коротеньких  строчек  мелким  шрифтом  об   одном   петербургском

самоубийстве: выбросилась из окна, из четвертого этажа, одна бедная  молодая

девушка, швея, - "потому что никак не могла приискать  себе  для  пропитания

работы". Прибавлялось, что выбросилась она и упала на землю, держа  в  руках

образ (то есть икону). Этот образ в руках - странная  и  неслыханная  еще  в

самоубийстве черта! Это уж какое-то  кроткое,  смиренное  самоубийство.  Тут

даже, видимо, не было никакого ропота или попрека: просто стало нельзя жить.

"Бог не захотел" и - умерла, помолившись. Об иных вещах, как они с  виду  ни

просты, долго не перестается думать, как-то мерещится, и даже точно вы в них

виноваты. Эта кроткая, истребившая себя  душа  невольно  мучает  мысль.  Вот

эта-то смерть и напомнила мне о сообщенном мне еще летом самоубийстве дочери

эмигранта. Но какие, однако же, два разные создания,  точно  с  двух  разных

планет! И какие две разные смерти! А которая из этих душ больше мучилась  на

земле, если только приличен и позволителен такой праздный вопрос?"

     Ф. М. Достоевский в "Дневнике писателя" смоделировал внутренний монолог

"самоубийцы  от   скуки",   "идейного   самоубийцы",   разочаровавшегося   в

мироздании.

     Итак,  говорит   самоубийца   от   скуки,   "разумеется,   матерьялист"

(ироническая добавка Достоевского):

     "...В самом деле: какое право имела эта  природа  производить  меня  на

свет вследствие каких-то там своих вечных законов? Я создан  с  сознанием  и

эту природу сознал: какое право она имела производить меня, без моей воли на

то, сознающего? Сознающего, стало быть, страдающего, но я не хочу страдать -

ибо для чего бы я согласился страдать? Природа, чрез сознание мое, возвещает

мне о какой-то гармонии в целом. Человеческое  сознание  наделало  из  этого

возвещения религий. Она говорит мне, что я, - хоть  и  знаю  вполне,  что  в

"гармонии целого" участвовать не могу и никогда не буду, да и  не  пойму  ее

вовсе, что она такое значит, - но что я все-таки должен  смириться,  принять

страдание в виде гармонии в целом  и  согласиться  жить.  Но  если  выбирать

сознательно, то уж, разумеется, я скорее пожелаю быть счастливым лишь  в  то

мгновение, пока я существую, а до  целого  и  его  гармонии  мне  ровно  нет

никакого дела после того, как я уничтожусь,  -  останется  ли  это  целое  с

гармонией на свете после меня или уничтожится сейчас же вместе  со  мною.  И

для чего бы я должен был так заботиться о его сохранении после  меня  -  вот

вопрос? Пусть уж лучше я был бы создан как все животные, то есть живущим, но

не сознающим себя разумно; сознание  же  мое  есть  именно  не  гармония,  а

напротив. Посмотрите, кто счастлив на свете и какие люди  соглашаются  жить?

Как раз те, которые похожи на животных и ближе подходят под их тип по малому

развитию их сознания. Они соглашаются жить охотно, но  именно  под  условием

жить как животные, то есть есть, пить, спать, устраивать гнездо  и  выводить

детей. Есть, пить, спать по-человеческому значит  наживаться  и  грабить,  а

устраивать гнездо значит, по преимуществу, грабить (это метафора; речь  идет

не  о  бандитстве   -   здесь   подразумевается   капиталистический   способ

производства и распределения созданного продукта - А. Лаврин). Возразят мне,

пожалуй, что можно устроиться и устроить гнездо на  основаниях  разумных  на

научно верных социальных началах, а не грабежом, как было доныне. Пусть, а я

спрошу: для чего? Для  чего  устраиваться  и  употреблять  столько  стараний

устроиться в обществе людей правильно, разумно  и  нравственно-праведно?  На

это уж, конечно, никто не сможет мне дать ответа.  Все,  что  мне  могли  бы

ответить, это: "чтоб получить наслаждение". Да, если  б  я  был  цветок  или

корова, я бы получил наслаждение. Но задавая, как теперь,  себе  беспрерывно

вопросы, я не могу быть счастлив, даже и при самом высшем и непосредственном

счастье любви к ближнему и любви ко мне всего человечества,  ибо  знаю,  что

завтра же все это будет уничтожено: и я, и все счастье это, и вся любовь,  и

все человечество - обратимся в ничто, в прежний хаос. А под таким условием я

ни за что не могу принять никакого счастья, - не  от  нежелания  согласиться

принять его, не от упрямства какого из-за принципа, а просто потому, что  не

буду и не могу быть счастлив под  условием  грозящего  завтра  нуля.  Это  -

чувство, это непосредственное чувство, и я не могу побороть его.  Ну,  пусть

бы я умер, а только человечество оставалось вместо меня вечно, тогда,  может

быть, я все же был бы утешен. Но ведь планета наша невечна,  и  человечеству

срок - такой же миг, как и мне. И как бы разумно, радостно, праведно и свято

ни устроилось на земле человечество, - все это тоже  приравняется  завтра  к

тому же нулю. И хоть  это  почему-то  там  и  необходимо,  по  каким-то  там

всесильным, вечным и мертвым законам природы, но поверьте, что в этой  мысли

заключается какое-то глубочайшее  неуважение  к  человечеству,  глубоко  мне

оскорбительное и тем более невыносимое, что тут нет никого виноватого.

     И наконец, если б даже предположить эту сказку об устроенном наконец-то

на земле человеке на разумных и научных основаниях -  возможно,  и  поверить

ей, поверить грядущему наконец-то счастью людей, - то уж одна мысль  о  том,

что природе необходимо было, по каким-то там  косным  законам  ее,  истязать

человека тысячелетия, прежде чем довести его до этого счастья, одна мысль об

этом уже невыносимо возмутительна. Теперь  прибавьте  к  тому,  что  той  же

природе, допустившей наконец-то человека до счастья, почем -  то  необходимо

обратить все это завтра в нуль, несмотря на все страдание, которым заплатило

человечество за это счастье, и, главное, нисколько не скрывая этого от  меня

и моего сознания, как скрыла она от коровы, - то невольно приходит в  голову

одна чрезвычайно забавная, но  невыносимо  грустная  мысль:  "Ну  что,  если

человек был пущен на  землю  в  виде  какой-то  наглой  пробы,  чтоб  только

посмотреть: уживется ли подобное существо на земле  или  нет?"  Грусть  этой

мысли, главное - в том, что опять-таки нет виноватого, никто пробы не делал,

некого проклясть, а просто все произошло по  мертвым  законам  природы,  мне

совсем непонятным, с которым сознанию моему никак нельзя  согласиться.  Ergo

(следовательно):

     Так как на вопросы мои о счастье я через мое  же  сознание  получаю  от

природы лишь ответ, что могу быть счастлив не иначе, как в гармонии  целого,

которой я не понимаю, и очевидно для меня, и понять никогда не в силах -

     Так как природа не только не признает за мной права  спрашивать  у  нее

отчета, но даже и не отвечает мне вовсе - и  не  потому,  что  не  хочет,  а

потому, что и не может ответить -

     Так как я убедился, что природа, чтоб  отвечать  мне  на  мои  вопросы,

предназначила мне (бессознательно) меня же самого и  отвечает  мне  моим  же

сознанием (потому что я сам это все говорю себе) -

     Так как, наконец, при таком порядке я принимаю на себя в одно и  то  же

время роль истца и ответчика, подсудимого и судьи и нахожу эту  комедию,  со

стороны природы,  совершенно  глупою,  а  переносить  эту  комедию,  с  моей

стороны, считаю даже унизительным, -

     То, в моем несомненном качестве истца и ответчика, судьи и подсудимого,

я присуждаю эту природу, которая так бесцеремонно и нагло произвела меня  на

страдание, вместе со мною к уничтожению... А так как природу я истребить  не

могу, то истреблю себя одного,  единственно  от  скуки  сносить  тиранию,  в

которой нет виноватого".