Вся электронная библиотека >>>

 Модернизация во имя империи >>>

 

 

 Антропология

Модернизация во имя империи Социокультурные аспекты модернизационных процессов в России

 


Сергей Гавров

Другие книги автора: Социокультурная традиция российского общества

Историческое изменение институтов семьи и брака

Модернизация России: постимперский транзит

 

I. Феномен модернизации

 

Проблема модернизации является одной из наиболее болезненных для отечественного сознания, как научного, так и общественного, поскольку связана она с выработкой как среднесрочной, так и долгосрочной стратегии развития страны. Само слово модернизация, выйдя за пределы строго понимаемого научного термина, стало употребляться чрезвычайно широко и размыто, зачастую включая в себя трудносовместимые значения. Чтобы придать нашему исследованию необходимую корректность, следует соотнести термин модернизация с родственными ему понятиями.

Это, прежде всего, понятие модерности. Так называемая «Большая модерность» в предельно широкой ретроспективе соотносится с возникновением христианства1) Само слово «modern» впервые используется в Европе в конце V века в целях разграничения получившего официальный статус христианского настоящего и языческого римского прошлого. В последующие эпохи содержание этого понятия менялось, но лишь эпоха Просвещения и затем романтизма наполнила его смыслом, соотносимым с современным. Модерным, современным с тех пор считается то, что способствует объективному выражению спонтанно обновляющейся актуальности духа времени).

В современных культурологических и цивилизационных исследованиях под Модерном или Большим Модерном понимается эпоха Нового времени, начавшаяся Ренессансом и Реформацией и завершившаяся (более или менее окончательно) с утверждением постмодернистской мировоззренческой парадигмы в последней четверти XX века.

Нам представляется, что нет особой необходимости специально останавливаться на содержательном разведении используемых терминов «модернизация», «модерн» и «модернити» с искусствоведческими терминами «модерн» (в значении художественного стиля конца XIX – начала XX веков) и «модернизм» (в значении мэйнстрима художественного сознания XX века). Так, известный славист, итальянский философ Витторио Страда, отмечает, что в русском языке есть производные от слова «модерность», в том числе модернизация, художественный стиль модерн, но нет самого базового термина «модерность», который заменен категорией современности. Между тем категория модерность представляет собой более емкое понятие, чем категория современности. В частности, можно говорить о современном периоде модерности, акцентируя ее «сегодняшний», наблюдаемый нами период.

Если под модерностью мы подразумеваем период, наступивший после европейских буржуазных революций (особо хотелось бы выделить английскую революцию 1640-1642 годов) и продолжающийся в течение всего Нового времени вплоть до перехода наиболее развитых государств к постиндустриальному обществу, то конец XX - начало XXI веков и, по крайней мере, ближайшая историческая перспектива рассматриваются нами как поздняя модерность. Мы также полагаем, солидаризируясь в этом отношении с позицией сенегальского социолога С. Амина, что «Современность (modernity) незавершена, она открывает двери в неизведанное. Современность незавершаема по своей сути, но она предполагает последовательность форм, которые очень разнообразно преодолевают противоречия общества в каждый   момент его истории» 3). Наша оценка этого периода в значительной мере коррелирует также с позицией Э. Гидденса 4), Ю.Хабермаса5) которые рассматривают проект модерна как достаточно актуальный, сохраняющий определенную творческую потенцию. В то же время нельзя не признать, что возражения против такой точки зрения небезосновательны. Так, А. Гелен полагает, что «предпосылки Просвещения мертвы, продолжают действовать только его последствия» 6).

Анализ таких исторически значимых феноменов как модерность и модернизация может проводиться на различных уровнях. За внешними эмпирическими явлениями, классифицируемыми в рамках предметных областей политики, экономики, социологии, истории технологий, права проявляются изменения на уровне как индивидуальной, так и коллективной ментальности европейских народов. Обращение к этим глубинным изменениям заставляет исследовательскую мысль искать ответ не только на вопрос как это произошло, но, прежде всего, почему. В этой связи возникает потребность не столько в предметно-эмпирическом, сколько в теоретико-культурном подходе, в рамках которого ментальность и цивилизация выступают нерасторжимыми элементами единой культурной системы.

Мы достаточно хорошо представляем себе то, как Европа стала Европой в смысле общемирового источника модернизационных воздействий. Но когда мы пытаемся понять, почему это произошло, ответ уже не представляется столь ясным, предполагая обращение к философской и теоретико-культурной областям научного дискурса. Когда мы пытаемся ответить на него, основываясь преимущественно на внешних эмпирических данных, многое оказывается недоступно для нашего понимания. Так, на уровне историко-эмпирического анализа практически невозможно объяснить, почему технологический прорыв XV века произошел в Европе, а не на Востоке, в частности в Китае, где для этого были достаточные внешние (материальные) предпосылки. Пытаясь ответить на вопрос, почему именно Европа первой вошла в эпоху модерности7) мы обращаемся к области глубинных характеристик европейской культурно-цивилиза-ционной системы, определяющих направленность вектора ее исторического развития.

Известный российский культуролог А. А. Пелипенко полагает, что Античность явилась прообразом западного утилитаристского общества 8) ее культурно-цивилизационная среда была ориентирована на более высокий уровень социокультурной динамики, чем в Древнем мире. Экзистенциальный кризис Древнего Востока, связанный с закономерным распадом традиционной мифо-ритуальной системы, был компенсирован в античности посредством укоренения человека на экзистенциальном уровне, что выражалось в развитии института частной собственности, неотчуждаемых гражданских прав9).

Следует отметить, что эти тенденции не получили дальнейшего развития вследствие замедления исторической и социокультурной динамики, стремления к воспроизводству жизни в рамках традиции. Римская империя периода упадка испытывала стагнацию в различных областях жизни, в том числе и в столь важной для ускорения динамических процессов области технологий. Сами технологии к моменту гибели Западной Римской империи не развивались уже в течение столетий, и «нет никаких оснований считать, что Римский мир сохранял способность к технологическому прогрессу... в число общественно признанных социальных и интеллектуальных приоритетов никогда не включались успехи на ниве технологии» 10)

Истощение и постепенный упадок, а затем и гибель империи на западе потянули за собой и варварские народы Европы, пережившие глубокий социокультурный шок в течение нескольких столетий так называемых «темных веков», когда «развал системы коммуникаций и связей античного мира вернул большую часть Запада к примитивному состоянию, которое характерно для традиционных сельских цивилизаций почти доисторических времен» 11) Что-то из античного наследия варварские народы запада Европы усвоить смогли, но большая его часть стала неактуальным прошлым, переместившись в область воспоминаний. «В этом обществе все еще почитались римские традиции. Но эти традиции, существовавшие только в христианской форме, уже не были живым опытом, а сохранились лишь как прекрасные воспоминания» 12).

Через столетия после цивилизационной катастрофы, которой стало для Европы падение Западной Римской империи, из унаследованных элементов античности и все более распространявшегося христианского вероучения, религиозной практики и витальной энергии варварских этноплеменных образований стал формироваться новый культурно-цивилизационный ландшафт новой христианской Европы.

Это была уже совсем другая, обладавшая собственными характеристиками культурно-цивилизационная система. Отличительной чертой сформировавшейся в эпоху Средневековья западноевропейской культурно-цивилизационной системы стало формирование трехзонной модели мира, где между системообразующими полюсами Бога и Дьявола, Добра и Зла помещается область естественного, человеческого. Это трехчастное деление мира с выделением области естественного, собственно человеческого, во многом определило как направление, так и ускоряющуюся интенсивность динамических процессов в историии и социокультуре этой системы, стимулируя последовавшее в дальнейшем взрывное развитие обустроенного человеком материального мира.

«Расставшись с чистым августинизмом во времена Аквината, католическое мировоззрение делит бытие не надвое („свет" и „тьма") – а натрое: между горней областью сверхъестественного, благодатного и преисподней областью противоестественного до поры до времени живет по своим законам, хотя и под властью Бога, область естественного» 13). Кроме того, «...католичество было как бы конкордатом между... духом и материей, что тем самым провозглашалось единодержавие духа в теории, но материи предоставлена была возможность пользоваться на практике всеми ее аннулированными правами»14) (курсив наш. – С. Г.).

На протяжении всего Средневековья в Западной Европе происходил непростой и временами мучительный процесс расставания с духом августинизма, менялось содержательное наполнение иноположенного трансцендентного божественного Абсолюта. Так, уже при рассмотрении Пьером Абеляром догмата о троичности Божества заметно «отсутствие всякого чувства субстанциальной реальности идеального» 15) Вследствие развития этого процесса «небесные ценностные идеалы как бы низводятся на землю. Отступает мысль о том, что всякое новшество запретно, ибо вдохновлено дьяволом. Инновация, технический прогресс не отождествляются более с грехом. Радости и красоты рая могут теперь реализовываться на земле» 16) .

В период позднего Средневековья постепенно меняется юрисдикция метафизической проблематики, вопросы из этой сферы начинают переходить в ведение человека, их решение зависит теперь только от него, а отнюдь не от помыслов и действий неких сверхъестестественных сил. Заметим, что в логику этого достаточно длительного, часто латентного по своим формам процесса укладывается победа номиналистов над реалистами, рост городов и создание университетов, сопровождавшееся все более выраженным стремлением европейского разума к бесконечным аналитическим процедурам. Этот процесс практически завершился в Европе в эпоху Нового времени: «Эпоха, которую мы называем Новым временем... определяется тем, что человек является масштабом и центром существующего. Человек – это существующее всегда и везде, т. е. то, что лежит в основе любой опредмеченности, всего, что можно представить, это subiectum»17) .

Но если в центре мироздания находится сам человек, то он может рефлексировать в отношении различных сфер жизни, меняя ее в рациональном духе, постепенно все меньше и меньше принимая в расчет освящающее социокультурную традицию сакральное начало. Теряющая свое сакральное обоснование социокультурная традиция больше подвержена изменению и человек в ее рамках приобретает иную степень свободы в выборе того, что можно принять из прошлого, а от чего можно отказаться.

Процесс рационализации мира вышел на поверхность жизни в эпоху Ренессанса и Реформации, но свое институциональное оформление получил уже в эпоху Нового времени. В нем нашли свое продолжение и были на практике реализованы выраженные в рамках западноевропейского культурного ареала принципы: общеэволюционный принцип эволюциии от простых форм организации жизни к ее более сложным формам и принцип выделения все более автономного и самодостаточного субъекта из природного, а затем и социального контекста. Э. Нойманн заметил, что «анализ обнаруживает западную личность в постоянном движении как вперед, так и назад, но с устойчивым продвижением в направлении, определенном в самом начале: к освобождению человека от природы и сознания от бессознательного» 18).

Именно актуализация этих процессов и принципов, подкрепленная впоследствии возникновением национального государства и систематического капиталистического производства, сделало Европу, а затем и весь евроатлантический цивилизационный ареал источником модернизационных трансформаций в мировом масштабе. Модерность, постепенно выходя за пределы Европы, стала распространяться по всему миру во многом потому, что «никакие иные, более традиционные, общественные формы не могут противостоять ей... Является ли модернити исключительно западным феноменом с точки зрения образа жизни... Прямой ответ на этот вопрос должен быть утвердительным»19).

Рассмотрев наиболее важные теоретико-культурные составляющие этого процесса, обратимся теперь к историко-эмпирическому осмыслению явления модернизации. Moдерность стала венцом, максимальной точкой выражения всей прогрессистской культурно-цивилизационной парадигмы. Идеология прогресса, приобретая все более секулярное наполнение, в течение всего периода модерности определяла европоцентризм исторического процесса, предполагая движение различных народов по восходящей лестнице к рационализму, секулярности, экономикоцентризму. Роберт Нисбет, в обобщенной форме излагая взгляды классиков социально-политической мысли на прогресс, говорит о том, что в целом классическую концепцию можно рассматривать как идею постепенного освобождения человечества от страха и невежества, движения по пути ко все более высоким уровням цивилизации20). Стадиальный подход, которого придерживались эволюционисты, неоэволюционисты, марксисты и позитивисты в течение длительного времени вплоть до последних десятилетий прошлого века, господствовал, а в опосредованном виде и сегодня достаточно распространен в западной, во многом сохраняющей дух европоцентризма, науке21).

При рассмотрении элементов модернизационных процессов, укладывающихся в контекстуальное поле социальной истории, политологии и экономики, отметим следующее. Вплоть до второй половины XX века реальное превосходство западной цивилизации над остальным миром было преобладающим, если не сказать абсолютным. В качестве альтернативного западному пути развития в течение большей части прошлого века выступал социалистический проект, представлявший собой отчаянную попытку достигнуть количественных экономических показателей ведущих государств модерности.

Социалистические варианты модернизации, практиковавшиеся в течение XX века в различных странах мира, прежде всего в СССР, были преимущественно адаптационной реакцией незападных обществ на радикальное ускорение исторической и социокультурной динамики в рамках сложившегося ареала модерности. Не случайно и то, что вне этого ареала был воспринят преимущественно социалистический вариант модернизации, поскольку именно он в большей мере соответствовал коллективистской ментальности незападных обществ. Естественно, что обращение к социалистическому варианту модернизации не было неким инвариантом для неевропейских государств, здесь достаточно выделить модернизационные процессы в Японии и в некоторых странах Юго-Восточной Азии, условно обозначаемых как «тигры» и «драконы» Азии.

Через десять лет после начала социалистического эксперимента в России А. В. Луначарский рассматривал позиции европейских литераторов, философов и политиков, оценивавших возможность вовлечения в прогрессистскую парадигму развития незападных обществ, используя социалистические варианты модернизации. Они полагали, что самоуглубленная Азия стремится позаимствовать у Европы импульс к материальной, вещественной активности, но при этом практически невозможно добиться механического переноса капитализма на азиатскую, неевропейскую вообще, почву. Азия на данном этапе своего развития не может воспринять от Европы это стремление к прогрессу в материальной сфере жизни напрямую, через принятие капитализма, свободного рынка, введения политической демократии и соблюдения прав человека. Но опосредованное европейское влияние на Азию возможно через большевизм, который даст новое евангелие для развития азиатского региона, сам при этом сегментировавшись и переродившись: «Он будет идейной основой возрождения Азии, т. е. огромного большинства человечества. Но успехи вашего учения и движения на Западе будут ограничены. Здесь вы обольщаетесь»).

Насколько социализм близок коллективизму Азии, настолько же далек индивидуалистической евроатлантической цивилизации, где его шансы исчезающе малы. Сегодня, рассматривая модернизационные процессы в исторической ретроспективе, стало понятно, что «в настоящее время существует и развивается множество цивилизаций. Проблема состоит как раз в том, что эти цивилизации, имея много сходных компонентов и постоянно находя точки пересечения между собой, продолжают развиваться, рождая новые варианты различных аспектов модернизма, каждая из которых предлагает собственную программу культурного развития. Все это способствует диверсификации подходов к пониманию модернизма и к оценке культурных программ, выдвигаемых различными частями современных обществ» 23)

Вторым альтернативным проектом, впрочем, не претендующим на универсальность, был проект модернизации посредством консервативной революции, представленный фашизмом в Италии и национальным социализмом в Германии. Отметим, что использование данной модернизационной модели во многом было обусловлено их схожей исторической судьбой. И Германия, на протяжении всего Средневековья стремившаяся к возрождению Римской империи, и Италия, где в XIII веке процветали торговые города-республики, по историческим меркам слишком поздно перешли к парадигме формирования национальных государств.

Дело в том, что городские торговые города-республики и имперские формы государственности в меньшей мере, чем национальные государства, способствовали ускорению интенсивности исторической и социокультурной динамики. Результатом этого замедления динамических процессов стала задержка в процессе государственного объединения, Германия и Италия смогли решить эту задачу лишь в 70-е годы XIX века. Во многом именно вследствие этого формирование национальных мифологий приняло в этих странах столь агрессивную форму.

Анализируя модернизационные процессы, следует помнить, что они представляют собой синтез поступательной и рецессивной динамики, прогресса и регресса, хотя при их рассмотрении в достаточно длительном диахронном контексте преобладает поступательное начало. Как пример негативной адаптационной реакции на вызов евроатлантической цивилизации можно рассматривать опыт тоталитарных режимов XX века, включая, прежде всего, опыт нацистской Германии и в некоторой мере сталинского СССР. В рамках этих социокультурных проектов использовались технологические достижения модерности при одновременном отрицании демократических форм организации социума, прав человека, жесточайшей регламентации творческого потенциала личности. Тоталитарные режимы XX века сохраняли внешнюю оболочку общества модерности, отказавшись от его сущностных, онтологических основ.

В этой связи вызывает интерес позиция А. С. Ахиезера24) рассмотревшего проблематику, связанную с формированием политической основы общества модерности, вызовами и проблемами, возникающими на этом пути. Он относит к странам второй модернизационной волны Германию прошлого века, отстающую от политически и экономически более развитых стран. Немецкие национальные социалисты пытались приспособить технологии открытого общества модерности к целям тоталитарного, закрытого общества. Национал-социализм в Германии явился реакцией на усиление внутреннего социокультурного кризиса и внешнеполитическое поражение. В данном случае речь идет, скорее, об использовании потенциала модернизации в инструментальной сфере, применении ее достижений в области технологий, военного строительства, частично в сфере экономики.

Тоталитарные режимы стремились приспособить часть этих достижений для воссоздания архаического, закрытого общества, идеология которого представляет собой смесь рационализма и иррационализма, опоры на науку и в то же время на наиболее архаичную мифологическую основу общественного сознания. Еще в 1923 году классик немецкой литературы Т. Манн говорил о том, что «просить немца быть приверженным тому..., что народы Европы называют свободой, было бы... равнозначно требованию к нему совершить насилие над своей природой» 25).

Во второй половине XX века положение радикально изменилось, Германия, начиная со свой западной части, стала составным, а впоследствии и ключевым элементом конструкции европейской модерности. Достаточно трудный путь уже проделали или продолжают движение в этом направлении и некоторые другие страны Европейского континента, включая Италию и Испанию, позднее Польшу, Венгрию и другие бывшие социалистические страны. Мы обращаемся к историческому контексту модернизационных процессов в этих европейских странах не только для того, чтобы отметить их разнообразие во внутриевропейском масштабе, но и желая подчеркнуть детерминированность исторических судеб тех или иных народов их историческим прошлым.

Остальная часть человечества, часто определяемая в годы после окончания Второй мировой войны как страны «третьего мира», не только не смогла предложить сколь-либо значимый альтернативный проект, но и эффективные локальные варианты развития для незападных государств. Положение изменилось во второй половине XX века, когда появились успешные, конкурентоспособные варианты воспроизводства модерности за пределами западной цивилизации. Свою трактовку модернизации представляют динамичные, экономически и социально успешные азиатские государства, страны, относящиеся к исламской цивилизации, пытающиеся использовать в экономической деятельности религиозные установления (запрет на получение ссудного процента в коранической традиции). Согласно точке зрения Ш. Эйзенштадта, «противоречие – между уникальностью Запада и тем, что он был как бы моделью для остального мира, а с другой стороны, спецификой динамики других цивилизаций, не было вполне очевидным во времена Маркса или Вебера, когда распространение капитализма и модернизация за пределами Европы были на ранних стадиях. Но оно стало гораздо более очевидным на более поздних стадиях модернизации после Второй мировой войны»26).

Это противоречие находит зримое выражение в разительном неравенстве между различными цивилизационными ареалами в освоении материального мира, в сфере хозяйственной жизни. И. Валлерстайн разработал теорию мировой системы, объясняющую степень неравенства между странами первого (государства модерности) и третьего мира. Процесс формирования системы глобальных экономических и политических связей основывался на экспансии мировой капиталистической экономики, начиная, по крайней мере, с XVI века. Капиталистическая мировая экономика предполагает существование стран ядра, стран полупериферии, периферии и внешней арены.

К государствам ядра И. Валлерстайн относит: Великобританию, Нидерланды, Францию и присоединившиеся позднее страны Северо-Западной Европы. Именно в этих странах возникли современные виды предпринимательства, произошли промышленные революции. Государства, расположенные на юге Европы, вокруг Средиземного моря, стали полупериферией стран ядра. Часть азиатских и африканских территорий относилась к внешней арене, поскольку их практически не затрагивали торговые связи со странами ядра. Колониальные процессы и деятельность крупных корпораций вовлекли страны Азии и Африки в систему мировой хозяйственной жизни. И. Валлерстайн утверждает, что доминирующие в мировой системе страны ядра способны контролировать мировые торговые процессы, страны первого мира имеют возможность эксплуатировать ресурсы стран третьего мира27).

Один из существенных аспектов происходящих процессов заключается, по-видимому, в следующем. Западная цивилизация периода модерности во все большей мере развивается в горизонтальной плоскости, оставляя за скобками свое, все более уменьшающееся, вертикальное измерение, что проявляется, в частности, в трансформации и наполнении новым, светским содержанием христианских по генезису смысловых комплексов и подсистем культуры. (Под вертикальным направлением мы понимаем ценности сакрально-трансцендентного измерения. Под горизонтальным направлением – материальные ценности.) Незападные цивилизации достаточно долго не могли ответить на вызов Запада во многом в силу доминирования вертикального измерения над горизонтальным. Ответ, контуры которого стали проступать к концу прошлого века, заключается в попытке ускорения социокультурной динамики, включающей в себя формы хозяйственной жизни, общественной организации, технологии и т.д., при большем, чем на Западе, сохранении вертикального измерения жизненной стратегии, ее духовной (прежде всего религиозной) составляющей.

Следует отметить, что в рамках цивилизационного процесса стремление «догнать и перегнать» государства модерности, не теряя, или, по меньшей мере, радикально не трансформировав традиционной цивилизационной идентичности, достаточно проблематично. В случае практического воплощения этих трансформационных проектов, достигаемого, как правило, ценой крайнего напряжения сил общества и государства, получившая разновекторное направление движения система не может эффективно функционировать ни в одной из этих плоскостей. Сохраняющийся и сегодня инфантилизм и мифологизм массового сознания, и далеко не только в России, продолжает ориентироваться на возможность достижения всего комплекса цивилизационных благ и уровня жизни, ничем значимым при этом не жертвуя. В качестве иллюстрации приведем высказывание религиозного арабско-мусульманского мыслителя Сайида Кутбы, описавшего идеальное мусульманское общество, которое в своей материальной жизни соответствовало бы уровню современной (западной) цивилизации, а «по своему духу, мировоззрению – религиозным убеждениям, представлениям о жизни, цели человеческого бытия, месте человека во Вселенной, о его специфических свойствах, правах и обязанностях – базировалось на провиденциализме»28).

Итак, процессы модернизации рассматриваются, как правило, в трех различных значениях. Как внутреннее развитие стран Западной Европы и Северной Америки, относящееся к европейскому Новому времени; догоняющая модернизация, которую практикуют страны, не относящиеся к странам первой группы, но стремящиеся их догнать; современные инновационные процессы, характерные для стран, относящихся к западной цивилизации29).

Нас в большей степени интересуют процессы, объединенные во вторую группу, поскольку Россия уже в течение последних трех столетий, хотя и с попятными движениями, осуществляет свой модернизационный проект. Это не означает, что вне сферы нашего внимания остаются иные грани модернизации, поскольку только в широкой системе модернизационных контекстов возможно понимание отдельных направлений модернизации. Различные авторы придерживаются достаточно широкого диапазона взглядов как на определение хронологических рамок модернизации, так и ее онтологические основания, что наиболее отчетливо проявляется в различии универсального (стадиального) и локального (цивилизационного) подходов30).

В рамках классических модернизационных теорий, восходящих к христианской традиции универсализма, модели модернизационных процессов разрабатывались в духе универсальной историчности, общего для всех народов и локальных цивилизаций направления развития. Изменение культурной идентичности рассматривалось в качестве неизбежного следствия социокультурных трансформаций, выступало своеобразным индикатором их радикальности. Вариативность исторической и социокультурной реальности должна была уступить место инварианту, более или менее удачному слепку западного социокультурного дискурса. В 50-е годы прошлого века Ж.-П. Сартр, выражая господствующие в интеллектуальной среде представления, писал о том, что «множественность значений Истории можно положить в ее основание только на базе будущего сведения их воедино... Наша историческая задача в центре поливалентного мира состоит в том, чтобы приблизить момент, когда История будет иметь только одно значение, когда она будет иметь тенденцию раствориться в конкретных людях, делающих ее сообща»31).

Уже в 70-е годы прошлого века У. Myp, характеризуя динамику развития незападных обществ, писал, что «все идут в одном направлении, несмотря на различие темпов, рубежей и препятствий, модернизация – это рационализация общественной организации и социокультурной активности. Такой рациональный процесс ведет к сближению уровней развития. Модернизация поэтому – путь к конвергенции стран с различной исторической судьбой в едином мировом сообществе»32).

В рамках западной цивилизации модерности в качестве идеала рассматривается индивидуалистическое существование человека, который стремится к соперничеству с Богом-Творцом, что вызывает настороженное отношение в менее секуляризованных регионах. Человек незападного мира может представлять модернизацию как «сжатую и гипертрофированную форму самой западной цивилизации»33).

Унифицирующий подход к процессам модернизации незападных обществ вызывает амбивалентную реакцию вне традиционного ареала модерности от комплементарности в отношении вестернизационных усилий национальных элит до их полного неприятия, детерминированного социокультурной, религиозной традицией, представлением о месте в мире Бога и человека: «...Идея развития в западном понимании абсолютно неприемлема для неевропейских культур. Будущее станет не результатом доминирования одной западной цивилизации с ее пониманием свободы, цивилизации, рационализма и т. д., а будет представлять мир многих цивилизаций, вносящих в процесс развития свои знания, самобытность и действия для создания более гуманного, экономически эффективного и социально справедливого общества» 34).

Предлагоемое в будущем разноцветье различных цивилизаций, каждая из которых претендует на свою толику модерности вероятно, но такое положение вещей предполагает некоторую «безразмерность» модерности вообще, ведущую к невозможности выделить и зафиксировать ее общие, объединяющие черты. Бедуин на верблюде с мобильным или спутниковым телефоном не является еще одним подтверждением того, что цивилизация модерности распространилась на данный регион мира. Женщина в парандже, лишенная к тому же избирательных прав, как, впрочем, часто лишен их и мужчина за рулем западного автомобиля, еще не означают успеха модернизации.

Эти детали повседневного быта свидетельствуют лишь об имитации модернизационных процессов и ни о чем более. О движении в сторону содержательно наполненной модернизации могут свидетельствовать институциональные преобразования, дополненные радикальным изменением ментальности вышеозначенного бедуина. Мы полагаем, что несмотря на противодействие и даже прямое сопротивление модернизационным процессам в ряде регионов незападного мира нельзя отказываться от общего, необходимого для всех пакета модернизационных трансформаций, и здесь нельзя спрятаться за эвфемизмом множественности формирующихся модернов. Как заметил в разгар экономических реформ отец польского экономического чуда Л. Бальцерович: «Каждая страна с какой-то точки зрения действительно особенна. Но это вовсе не означает, что существует некий успешный специфический метод лечения болезней, поразивших ее экономику. Китайцы и россияне, несомненно, отличаются друг от друга, но если они заболеют, например, туберкулезом, лечить их следует одинаково» 35).

Этот необходимый пакет модернизационных трансформаций подробно рассмотрен выдающимся российским культурологом Э. А. Орловой. Она вполне справедливо полагает, что социокультурные процессы, начавшиеся в наиболее успешных в экономической, социальной, политической и геополитической сфере государствах, относящихся к западной цивилизации, в XX веке получили распространение в глобальном масштабе. На уровне социокультурной организации общества эти процессы проявляются в форме движения от индустриализма к постиндустриализму в экономической сфере, в политической как движение от авторитарных к демократическим режимам, в правовой как переход от обычного к юридическому праву. «Им соответствуют изменения в области социально значимого знания и мировоззрения: в религиозной сфере заметен сдвиг от священного к более светскому обоснованию миропорядка; в философии – от монистического к плюралистичному миропониманию; в искусстве – от стремления к стилистическому единству к полистилистике; в науке – от объективизма к антропному принципу. Совокупность этих общих социокультурных тенденций принято называть модернизацией»36).

Данные Э. А. Орловой характеристики модернизационных процессов, по нашему мнению, заслуживают серьезного, аргументированного рассмотрения. С нашей точки зрения, процессы модернизации охватывают все европейское Новое время, то есть около трех столетий, а не только период XX века. В сфере экономики движение к постиндустриальному обществу хронологически следует отнести ко второй половине прошлого века. В отношении политической сферы жизни общества процесс замены авторитарных режимов на демократические происходил в Европе в этот же период, причем поступательное движение временами сменялось попятным, как было, в частности, в Германии, Испании, Италии, СССР в первой половине XX века. Этот процесс продолжается и сегодня, свидетельством чему служат демократические революции в странах Восточной Европы и государствах, образовавшихся на месте СССР на рубеже 80-90-х годов прошлого века. В правовой сфере жизни общества движение от обычного к юридическому праву имеет еще более дальние исторические предпосылки, в первую очередь, использование в европейских государствах римского права, в своих основных чертах сформировавшегося еще в период Римской империи.

Обращаясь к областям социально значимого знания и мировоззрения, хотелось бы отметить следующее. Процесс десакрализации мира, перехода к более светскому обоснованию мироустройства также является ровесником Нового времени, постепенно набирая силу, тотальность, приводя к большей рационалистичности и плюралистичности в социокультурной сфере жизни общества. По отношению к процессам, которые происходили на протяжении большей части XX века в философии, искусстве и науке, наши взгляды совпадают с определениями Э. А. Орловой.

Кроме Э. А. Орловой, являющейся ведущим российским специалистом в области изучения модернизационных процессов, их изучением занимались и занимаются целый ряд западных ученых.

Итак, приведем наиболее характерные в отношении проблем цивилизации модерности и процессов модернизации позиции западных ученых, включающих в себя и определение их содержательного наполнения.

Свою модель общества модерности предлагает Э. Гидденс, делая акцент на множественности ее институциональных проявлений, которые находят свое выражение в четырех «институциональных осях». Первой осью является индустриализм, определяемый Э. Гидденсом как система социальных отношений, основанных на масштабном использовании энергии и технологий в производственных процессах. Второй институциональной осью модерности является капитализм, рассматриваемый как система производства товаров, основанная на конкурентных рынках производства продукции и на специализации рабочей силы. Третью ось общества модерности образуют институты общественного надзора, которые являются основой усилившейся, в сравнении с периодом феодализма, институциализации, усложнения государственной власти. Административную систему общества модерности следует рассматривать в терминах контроля, peализовываемого на основе сбора и применения информации. Четвертое институциональное измерение охватывает формы монопольного контроля государства модерности над средствами насилия в пределах своих национальных границ37).

Э. Гидденс, рассматривая институциональные принципы организации модерности, выделяет два фактора: национальное государство и систематическое капиталистическое производство. Генеалогически они восходят к специфическим чертам европейской истории. Аналогии в иных исторических периодах и культурных контекстах незначительны. Их пакетное распространение по всему миру состоялось во многом вследствие порождаемой ими мощи: «Никакие иные, более традиционные, общественные формы не могут противостоять ей, сохраняя полную изолированность от глобальных тенденций. Является ли модернити исключительно западным феноменом с точки зрения образа жизни, развитию которого способствуют эти две великие преобразующие силы? Прямой ответ на этот вопрос должен быть утвердительным»38).

Вместе с тем существенное ослабление позиций европоцентризма и даже полное его изгнание из ряда научно-философских дискурсов способствовало известной плюрализации представлений о модернизации. Так возникло понятие «множественные модерны», о чем, в частности, говорит известный социолог и теоретик модернизации Ш. Эйзенштадт39). Возможность применения различных модернизационных моделей служит источником избыточной креативности, возможностей, вариантов будущего развития.

Свой взгляд на основные характеристики модерности дает Л. Пелликани. Согласно его точке зрения, модерность – это цивилизация, включающая в себя автономию подсистем, избирательное право, институционализацию социальных изменений, рационализацию, светскую культуру, торжество закона, универсализацию прав граждан40).

Д. Бергер представляет свое определение основных принципов, на которых базируется теория модернизации. Модернизация представляет собой, прежде всего, эндогенное достижение обществ, в которых разворачиваются модернизационные процессы; модернизационные процессы, характерные для различных частей социокультурной сферы, отличаются комплементарным характером, то есть поддерживают друг друга; страны, лидирующие в модернизационном процессе, не мешают тем, кто находится на более ранних этапах; процессы модернизации имеют общую направленность41). С нашей точки зрения, здесь наиболее ценным представляется выделение институциональных социальных изменений, формирование новых, секулярных, автономных, рациональных институтов. Весьма важным представляется секуляризация социокультурной сферы, достижение большей автономии ее отдельных подсистем, формирование демократической политической системы, основанной на юридическом (римском по генезису) праве, декларация универсальных прав человека.

В соответствии с классическими модернизационными подходами модернизационные процессы сопровождаются трансплантацией западных по своей генеалогии политических институтов, открытого общества, партийной демократии. С их проникновением в различные сегменты социокультуры происходит постепенное изменение типа доминантной личности, т. е. ее активный тип «А» начинает численно превалировать над пассивно-созерцательным (традиционным) типом «Б». На первый план общественной жизни выходит активисткая личность, проектирущая свою жизнь в рациональных рамках, личность, чье повседневное поведение определяют не идеалы, но интересы. Поскольку идеалы вполне абстрактны, а интересы конкретны, именно переход от доминирования одних к другим и позволяет укорениться в модернизирующейся стране института парламентской демократии. Ведь для того, чтобы осознанно голосовать за ту или иную политическую партию, необходимо четко осознавать свои интересы и то, насколько они выражены в программе и практически проводимой политике данной партии.

Модернизация усиливает также существующие различия в субкультурах элиты и неэлиты; в течение длительного времени остается открытым вопрос, в какую сторону будет двигаться общество в условиях, когда основные политические субкультуры разнонаправлены. Вопрос, в какой степени должна измениться социокультурная традиция модернизирующегося общества, решается апостериорно, планирование изменений возможно, но прогностическое видение конечного результата, как правило, затруднено. В любом случае, для осуществления модернизационных трансформаций требуется достаточно значительное историческое время, что обусловленно, прежде всего, медленным изменением ментальности 42).

Э. Аллард, критикуя классическую модернизационную теорию, говорит о понятии «множественные модерны», используемом в работах Ш. Эйзенштадта. Генеалогия модерно-сти восходит к западному миру. Институциональные формы включают в себя демократическое национальное государство, рыночную экономику, образование и научное знание. Однако институциональная сфера организации общества модерности во многом оказалась различной в конкретных обществах. В большинстве обществ Дальнего и Среднего Востока, Африки принята базовая модель территориального развития. Элиты и неэлиты переняли многие важные характеристики западной модерности, принимая и отвергая по выбору разные элементы исходя из понимания собственных интересов. Модернизация незападных обществ сопровождалась процессом интерпретации и переформулировок имплантируемого инокультурного опыта.

Согласно точке зрения Ш. Эйзенштадта, эти процессы не привели к появлению одной универсальной цивилизации, но к различным модификациям модерности43). Изменилось отношение к культурной традиции, которая из явного препятствия на пути модернизации стала восприниматься как необходимое условие ее успешности: «„Культура" перестала быть главным злом, она стала добром»44).

Для текущего успеха и тем более для закрепления промежуточных результатов модернизационных процессов крайне важна политическая организация трансформирующегося общества. Рассмотрение модернизационных процессов в исторической ретроспективе показывает, что изменения в политической организации общества, как правило, запаздывали, и запаздывали значительно, рассматриваясь не только как нечто второстепенное, то, с чем вполне можно подождать, но часто и как вредное, то, что выводит подданного из состояния почти абсолютной зависимости от власти.

Зависимыми людьми, а тем более рабами, вообще проще управлять и это управление фактически сведено к отдаче приказов, которые не обсуждаются, но выполняются. Здесь уместно вспомнить слова Петра I: «Иностранцы говорят, что я повелеваю рабами. Это неправда: не знают всех обстоятельств. Я повелеваю подданными, повинующимися моим указам; эти указы содержат в себе пользу, а не вред государству. Надобно знать, как управлять народом. Английская вольность здесь не у места, как к стене горох... » 45). Обобщая отметим, что указы эти могут содержать в себе как пользу, так и вред, но ни эта польза, ни вред неподвластны контролю со стороны общества.

Уже в XX веке, пусть и по иным причинам, элиты тоталитарных режимов не только не осознавали, но и отвергали как упадочные и вредные принципы политической организации общества модерности. Роль гражданского общества в обеспечении динамических процессов во всех областях жизни, в том числе в науке, промышленности, военном деле, гуманитарных областях культуры, была осознана в полной мере лишь во второй половине XX века.

Это признание не было абсолютным, опыт ряда незападных обществ во второй половине XX века показывает, что используемые ими идеологические модели и практика повседневного существования восходят к традиционализму. Путь институциональных и ценностно-нормативных трансформаций был долгим даже в Европе. Достаточно вспомнить, что модерность окончательно воплотилась в Западной Европе лишь после окончания Второй мировой войны, когда в орбиту евроатлантического мира (либеральной суперцивилизации, по терминологии А.Ахиезера46)) вошла Западная Германия.

Заметим, что в модернизирующихся обществах достаточно часто наблюдается огрубление имплантированных инокультурных образцов, их редукция к более примитивным формам. У. Ганнерс рассматривает ряд моделей взаимодействия между культурами – донором и реципиентом, выделяя, как наиболее распространенный, сценарий «периферийной коррупции». Суть данного сценария заключается в процессе отфильтровывания высших достижений и ценностей культуры-донора, фиксирующем уровень межкультурного взаимодействия по «нижней планке», задаваемой культурой-реципиентом 47).

В 30-е годы XX века на материале российской истории к этой же теме обращался и Л. Д. Троцкий. С его точки зрения, «нация нередко вульгаризирует заимствованные извне достижения, приспосабливая их к своей более примитивной культуре. При этом сам процесс ассимиляции приобретает противоречивый характер. Таким образом, усвоение некоторых элементов западной науки и техники, не говоря уже о военных и промышленных заимствованиях, привело при Петре I к усилению крепостничества. Европейское оружие и европейские займы – продукты более высокой культуры – привели к усилению царизма, который становился тормозом развития страны»48).

В заключение приведем точку зрения одного из ведущих исследователей модерности, немецкого профессора У. Бека: «Модернизация ведет не только к образованию централизованной государственной власти, к концентрации капитала и все более утонченному переплетению разделений труда и рыночных отношений, к мобильности, массовому потреблению и т. д., но и – тут мы подходим к обобщенной модели – к тройной „индивидуализации": освобождению от исторически заданных социальных форм и связей в смысле традиционных обстоятельств господства и обеспечения („аспект освобождения"), утрате традиционной стабильности с точки зрения действенного знания, веры и принятых норм („аспект разволшебствления") и – что как бы инвертирует смысл понятия – к новому виду социокультурной интеграции („аспект контроля и реинтеграции")»49).

Рассмотрев основные представления, связанные с понятием модернизации, мы можем перейти к вопросу об определении российской модели модернизации в ее комплексной культурно-цивилизационной специфике. Подчеркнем при этом, что исторические, политические, социологические и экономические аспекты данной проблемы будут интересовать нас преимущественно в контексте иллюстрирования, пояснения и дополнения философско-культурного ракурса российской модернизации.

 

СОДЕРЖАНИЕ:  Социокультурные аспекты модернизационных процессов в России

 

 

Последние добавления:

 

Финская война  Налоговый кодекс  Стихи Есенина

 

Болезни желудка   Стихи Пушкина  Некрасов

 

Внешняя политика Ивана 4 Грозного   Гоголь - Мёртвые души    Орден Знак Почёта 

 

Книги по русской истории   Император Пётр Первый