Вся электронная библиотека >>>

 Модернизация во имя империи >>>

 

 

 Антропология

Модернизация во имя империи Социокультурные аспекты модернизационных процессов в России

 


Сергей Гавров

Другие книги автора: Социокультурная традиция российского общества

Историческое изменение институтов семьи и брака

Модернизация России: постимперский транзит

 

II. Система и дисистема. Сценарии и перспективы

 

Несмотря на слабую укорененность либерального проекта на российской почве, либеральные тенденции все же сформировали в России основу для формирования альтернативной системы. Она выступает пока еще слабым, но все же достаточно устойчивым противовесом доминирующей имперской традиции, сглаживая остроту неоимперских и авторитарных проявлений современного этапа модернизации/реставрации.

Процессы, явственно проявившиеся в постсоветский период, позволяют говорить об ослаблении феодально-имперской системы и активном формировании альтернативной либеральной системы. Главным фактором, способствующим этому процессу, является смерть Должного и, вследствие этого, происходящая переориентация общественного сознания с идеалов на интересы, способствующая изменению внутреннего баланса между имперской и либеральной составляющими модернизационных процессов. В течение 90-х годов XX века мы наблюдали тенденцию к возрастанию удельного веса либеральной составляющей при относительном уменьшении доли имперской компоненты модернизационных процессов. Но и в этой ситуации мы вынуждены признать, что имперская компонента по-прежнему сохраняет доминирующие позиции, значительно укрепившиеся в самые последние годы.

Тем не менее важна наметившаяся в 90-е годы прошлого века тенденция, способная, по меньшей мере, привести либеральную дисистему к паритету с имперско-феодальной системой, а при особо благоприятных исторических условиях, которые могут сложиться в среднесрочной перспективе, превратить ее в доминантную систему. Мы придерживаемся твердого убеждения, что все попытки возродить, сделать более конкурентоспособной и эффективной феодально-имперскую систему могут привести лишь к большим временным срокам ее неизбежной агонии. Второй раз успешно повторить кровавый кульбит большевистской революции, влить старое/новое имперское содержание в новые формы – не удастся. На этот раз – руки коротки, то есть для политики имперской реставрации есть серьезные внутренние и еще более серьезные внешние ограничения. Рамки этих внешних ограничений задаются по большей части в сферах мировой экономики и геополитики1)

Теперь от общих характеристик соотношения имперско-феодальной системы и формирующейся либеральной дисистемы перейдем к анализу их проявления в процессе адаптации наших сограждан к новым условиям жизни в постсоветской России. Рассмотрим наиболее актуальный для всех нас процесс адаптации в двух его базовых формах. Первая группа докапиталистических адаптационных стратегий является органичным порождением феодально-имперской системы.

Предполагалось, что в постсоветский период модернизационные процессы в сфере экономики – процессы самоорганизации, проявления личностного активизма – должны были создать конкурентный рынок, многим российским и западным экономистам, действующим политикам казалось, что снятие тотального государственного регулирования вызовет значительную волну частной инициативы, предприимчивости, создание большого числа новых капиталистических предприятий. Так, А. Ослунд, эксперт по странам социалистического блока, консультировавший правительства ряда стран СНГ в 90-е годы XX века, в начале реформ говорил о том, что «в России возникнут миллионы предприятий уже в первый год свободы предпринимательства и свободных цен» 2). Практика показала, что эти надежды были излишне оптимистичными, поскольку капиталистический потенциал российского социума был значительно переоценен, причем наиболее существенно в отношении его славянской части.

Следствием проводимой в течение советского и отчасти досоветского периодов нашей истории государственной политики стало формирование устойчивого психологического комплекса неверия в собственные силы вообще и в экономическую дееспособность в частности, жизнь с постоянной оглядкой на государство у части населения России и, прежде всего, у представителей бывшей советской интеллигенции. В начале постсоветских реформ значительная часть российского социума по-прежнему ожидала экономической поддержки, преференций со стороны государства, по разным причинам была не в состоянии исполнять роль самостоятельного экономического субъекта.

Ошибка в оценках А. Ослунда и многих других политиков и экономистов была обусловлена обстоятельством, давно отмеченным русским экономистом и богословом С. H. Булгаковым: «Человек представляет собой, конечно, не экономический автомат, приводимый в движение одной пружиной хозяйственного эгоизма и действующий с неумолимой прямолинейностью и безошибочной точностью, но конкретный духовный тип со всей сложностью и многообразием психологической мотивации. Религия, господствующее мировоззрение кладет свою определенную печать и на „экономического человека". В душе человеческой устанавливается внутренняя связь между религией и хозяйственной деятельностью»3). Вспомним удивление Л. H. Толстого, который говорил о том, что «меня давно уже поражало то удивительное, утвердившееся особенно в Западной Европе, мнение, что труд есть что-то вроде до6родетели»4). В рамках этой трационалистской ценностно-нормативной системы труд не является добродетелью, человек должен искать не богатства, поскольку – «богатство нажить – в аду быть»5) но служить великому идеократическому проекту в его религиозных или светских формах.

В своих мемуарах С. Ю. Витте вспоминал атмосферу, характерную для русского образованного общества в 70-е годы XIX века, когда над всем довлел «дух известной ненависти к лицам, которые по своему положению или материальному достатку выдаются из ряда средних людей... зто настроение царило во всем интеллигентном либеральном слое»6). Это настроение устойчиво, его воспроизводство вполне конвенционально в рамках отечественной социокультурной традиции. Оно присутствовало и в более давней истории России, вырываясь наружу в крестьянских, казачьих бунтах Разина, Пугачева, Болотникова, огромном количестве более мелких волнений, получив свое законченное воплощение в первые десятилетия советской власти в СССР. И сегодня, в постсоветский период нашей истории, господствующим в обществе стал человек, который достаточно негативно относится к независимым и инициативным буржуа, социально успешным людям вообще.

В художественной форме это мироощущение гротескно, но оттого более убедительно, выразил M. А. Булгаков в «Собачьем сердце». Бывшая симпатичная дворняга, ставшая человеком по воле научного, по своей сути западного, «ургийного» (сотворенного трудом), подхода к жизни, поет хором революционные песни, играет на балалайке и всю сложность мироустройства снимает простейшим рецептом: «Да что тут предлагать... А то пишут, пишут... конгресс, немцы какие-то... голова пухнет! Взять все да и поделить...»7)

А как же в таком случае быть с удоволетворением самых насущных, первичных потребностей? Остается надеяться на то, что хлеб насущный появится в результате этого раздела чужого («ничейного») имущества как бы сам собой либо о нем (о хлебе) позаботятся либо праведная власть от Должного, либо его величество счастливый случай и чудо вообще. Эти желания можно в краткой форме выразить фразой из сказки «По щучьему велению, по моему хотению». Отсюда и любовь к финансовым пирамидам типа «МММ», «Полю чудес», иным играм на деньги, подспудное ожидание манны небесной, чуда, способного без труда, рациональных повседневных действий в рамках рыночной экономики разом изменить жизнь к лучшему. Схожую природу имеют и периодические всплески интереса к деятельности президента, правительства, Думы: а что они делают для улучшения жизни народа, моей жизни, т, е. не я делаю для себя, а они для меня.

В годы постсоветских реформ неприязнь к людям, выбивающимся из среднего ряда, проявилась, как некий ментальный инвариант, в ненависти к так называемым олигархам8), людям материально успешным, использующим капиталистические формы адаптации к новому качеству социокультурной среды. Уравнительная, склонная к патернализму, высокому уровню перераспределения ментальность российского общества за последние годы изменилась далеко не так значительно, как внешние социокультурные декорации человеческой жизни. Она проявляется и как общий фон событийного ряда, так и в отдельных, знаковых событиях, шокирующих проявлением архаики.

Так, осенью 2003 года председатель Союза промышленников и предпринимателей А. И. Вольский изложил свое видение проблемы взаимоотношений власти и бизнеса: «Взаимоотношения с властью надо решать путем переговоров, явных и тайных». А чтобы проблемы не возникали вновь, «игра должна вестись по правилам». И пояснил: «Правила – это специфическое русское выражение и имеет более широкий смысл, чем закон». Сам господин А. И. Вольский согласен с тем, чтобы предприниматели оплатили свою свободу, например, помогая власти «бороться с бедностью» или договорившись увеличить «какие-то специфические налоги на доходные отрасли»9). Приходится признать, что в сегодняшней реформаторской России сила по-прежнему не в законе, а в архаической народной Правде (Совести), воспринимающей капиталистические отношения как измену этой самой Правде (Совести), отход от справедливости и идеала равенства, понимаемого как уравнение в бедности. Ведь уравнение в богатстве заведомо невозможно.

Кроме того, новый российский бизнес вызывает отторжение со стороны российской власти на персональном, интуитивном уровне. У него целый букет недостатков: мало того, что его представляют люди «в очках и галстуках», но они еще часто и неарийского происхождения, позволяют себе при этом не любить империю, предпочитая интеграцию России в мировые/европейские структуры. У нас мало что меняется, во время Первой мировой войны известный русский психиатр профессор П. И. Ковалевский опубликовал книгу «Психология русской нации», в которой, в частности, говорится: «В последнее время и у нас в России выдвигается новое вредное начало – капитал... Для банковских деятелей, спекулянтов, кулаков, составителей синдикатов нет ни нации, ни родины, ни государства. Для них – только капитал. Для капитала нет ни чести, ни гордости, ни блага нации. Капитал интернационален и космополитичен (курсив наш. – С. Г.)»10).

Вот эта традиция подозрительности в отношении людей дела, навешивания на них всех и всяческих ярлыков продолжается и сегодня. Вот кулаков, правда, не осталось, всех их под корень, чуть ли не до седьмого колена за годы советской власти вывели тогдашние патриоты-государственники, а появившиеся в постсоветсой жизни фермеры слишком малочисленны и слабы как для того, чтобы поднять сельское хозяйство, так и для того, чтобы неоимперская власть навесила на них ярлыки сельских мироедов-захребетников и безродных космополитов в одном лице.

Но если власть на таком, глубинном, ментальном уровне не воспринимает российских бизнесменов, прежде всего крупных, то это для нее еще один, и очень веский аргумент в пользу перераспределения собственности от частного бизнеса к государству или, по меньшей мере, передачи ее от социально/ментально и антропологически далеких бизнесменов к более близким. Все более явственно проявляется тенденция к рассмотрению хозяйственных новаций 90-х годов XX века лишь как «формы, технологии и способы, которые преобразуют устаревшие институты раздаточной экономики в новые, адекватные материально-технологической среде и потребностям общества»11). Происходящая сегодня подготовка нового этапа масштабного перераспределения всех видов ресурсов от сильных и относительно независимых (бизнес-сообщество) к государственной бюрократии укладывается в рамки концепции о доминировании в стране раздаточной экономики.

В 90-е годы прошлого века в российской экономике наблюдалось беспрецедентное использование натурального обмена, взаимозачета, т. е. реципрокной торговли12). Развитие натуральных форм товарообмена было обусловлено не только ситуативной реакцией экономического организма на сокращение государственного заказа и относительное сжатие денежной массы, но и практическим, вещественным выражением коллективного бессознательного, народной правды, получившей возможность зримого хозяйственного воплощения.

Джордж Фостер, изучавший так называемые культуры бедности, заметил, что для людей, «живущих в условиях более или менее всеобщей бедности, все блага, все хорошее, что есть в жизни, представляется своеобразной замкнутой системой, ресурсом, количество которого ограниченно для данной группы. Соответственно, если кто-то один из группы получает очевидное преимущество, это неизбежно происходит за счет других участников коллектива» 13). Российская феодально-имперская Власть столетиями культивировала в стране культуру бедности, ведь бедными и привычнее и легче управлять, они не будут «беситься с жиру», то есть иметь мнение, отличное от позиции власти, и вряд ли будут его отстаивать. Советский период с его очередями, бараками для рабочих и зеков, товарными вагонами для перевозки целинников 14) и призывников был лишь последним впечатляющим этапом этого большого пути.

В течение столетий в стране происходил негативный личностный отбор, когда наиболее сильные и независимые отбраковывались, в лучшем случае попадая в эмиграцию, укрепляя своим трудом и интеллектом иноземные державы, но, как правило, уничтожались физически в своем отечестве, что неизбежно вело и ведет как к ухудшению качества российского социума, уменьшению его жизненных возможностей, так и к прямой депопуляции.

Сегодня эта селекция уже произошла, явившись результатом длительного исторического негативного отбора, когда из общества изымался, отторгался или изолировался человек, поднявшийся значительно выше уровня своего окружения. В полдень сталинской эпохи подобное выравнивание под уровень среднего и ниже проявлялось в буквальном смысле, в трагическом изъятии из общества относительно высоких людей, в отношении которых Вождь мог испытывать определенный психологический дискомфорт. На многочисленных партхозактивах эпохи преобладали люди среднего роста, о чем писал И. Г. Эренбург в своих воспоминаниях «Люди. Годы. Жизнь», положение изменилось лишь в 60-е годы прошлого века.

Либеральные реформы 90-х годов XX века были разительным исключением из этого правила, сильные получили возможность свободного развития, создания своего дела, достижения не только экономического, но и социального успеха. «В середине 90-х годов их было примерно 20-23 % с некоторой тенденцией к сокращению»15).

Но слабых оказалось значительно больше, что и неудивительно после столь длительного периода негативного личностного отбора. Докапиталистическая (натуральная) форма ведения семейного хозяйства оказалась массово востребованной в постсоветский период «крестьяне (да и не только крестьяне. – С.Г.) развили в себе виртуозные способности к выживанию, к противостоянию обстоятельствам и вызовам судьбы. Эти способности бесценны именно в экстремальных условиях, когда семейная экономика вынуждена развернуться на самое себя, замкнуться в кругу родственных социально-экономических структур, стремительно нарастить сеть горизонтальных, стихийно-кооперативных связей с родственниками и односеЛьчанами. Эти способности буквально из ничего сотворили сегодня некую самодельную гарантийно-страховую систему, цель которой – физическое и социальное выживание» 16).

Значительная часть общества обратилась к докапиталистическим технологиям выживания, когда во имя гарантированного сохранения минимума ресурсов, необходимых для простого биологического воспроизводства жизни, отвергаются более рискованные, инновационные модели поведения. В постсоветский период до 70-80 % наших соотечественников выбрали модель адаптации к реформам, которая находится за рамками капиталистической рыночной экономики, до предела уменьшив потребляемый пакет товаров и услуг, перейдя к натуральным формам самообеспечения 17)

Народ безмолвствует, в большинстве случаев выбирая пассивные, «претерпевающие» адаптационные стратегии. В России, в отличие от стран СНГ, не получила широкого распространения трудовая иммиграция, за исключением интеграции в мировой (западный) рынок наиболее квалифицированной части работников. Классическим примером в этом отношении может служить трудовая иммиграция российских программистов, получивших хорошую естественнонаучную подготовку ученых, инженеров и т. п. В то же время процессы деиндустриализации, разрушения колхозной системы, сопровождающиеся освобождением массы менее квалифицированных работников, не привели к сколь-нибудь значимой трудовой иммиграции индустриальных и сельскохозяйственных рабочих.

Апостериорно, на основании практики постсоветского десятилетия, можно говорить о том, что практическое использование традиционных в рамках социокультурной традиции моделей поведения, норм и ценностей показало свою неэффективность в условиях трансформирующейся России.

Но из-за того, «что волны вестернизации идут неравномерно, рывками, наша модернизация протекает уродливо: значительная часть выпавших из общинно-государственной системы индивидов не связывается рыночной и гражданской связью, а превращается в „перекати-поле", оставаясь по сути элементами старой распределительной (но уже не жестко регламентированной, а хаотизированной) системы» 18). Этот господствующий в обществе тип не нуждался более в искусственной селекции со стороны Власти, он находится сегодня в режиме самовоспроизводства, но воспроизводится в убывающих размерах, причем эта «естественная» убыль населения составляет сегодня порядка 800 тысяч - миллиона человек в год. Можно навязать человеку какие угодно жизненные стандарты, но нельзя силой заставить его жить. Имперские идеалы в их сегодняшнем фарсовом виде для носителя традиционного сознания – это не то, ради чего стоит жить. Должное – умерло, но массовый российский человек пока не получает возможности к укоренению и жизненной экспансии и в мире Сущего. Об этом свидетельствует и печальная статистика алкоголизма, наркомании, психических расстройств.

Различные проявления девиантного поведения базируются на множестве различных социокульурных факторов, но все они подводятся к общему знаменателю, имя которому – безысходность: «Исследования привели ученых к парадоксальным выводам. При внешнем благополучии и определенном экономическом росте в России реальный человеческий потенциал стремительно деградирует»19). Иными словами, в масштабах страны не удается запустить механизм горизонтального, материального развития, поэтому достижение успеха в обществе потребления не стало пока достижимым смысложизненным проектом для основной массы населения России.

Но не все в России выглядит так мрачно. В постсоветский период оформилась основанная на индивидуализме и капиталистических формах активности альтернативная адаптационная стратегия. «Мотивационная („достиженческая") активность выступает предпосылкой стратегии жизненного успеха, которая рассчитана на общественное признание и получение какой-либо выгоды... Она основана на потребностях личности в признании и самоуважении... Это – стратегия активизма и символических ценностей»20). У воспринявших ценности модерности россиян произошло перемещение индивидуальных достижительных мотиваций на уровень «глубинных базовых представлений, символов и ценностей, которыми люди руководствуются в своем повседневном хозяйственном поведении»21).

Эффективные методы экономической активности проявляет более образованная часть общества, в значительной мере совпадающая в своих границах с формирующимся российским средним классом. Результаты социологического исследования «Стиль жизни среднего класса», проведенного журналом «Эксперт» и компанией «Циркон», показывают, что российский средний класс более чем наполовину состоит из граждан с высшим образованием. Более высокий уровень доходов, социального престижа, властных позиций, чем в целом по стране, является следствием более высокой профессиональной квалификации, ее востребованности на свободном рынке труда. «Образовательный уровень предпринимателей (речь идет о крупных предпринимателях. – С.Г.) в 2001 году стал еще выше: 96,9% закончили один вуз, 13,4 % – более одного вуза. Чаще всего второе высшее образование является юридическим или экономическим» 22).

Использование эффективных адаптационных стратегий, предполагающих, прежде всего, интеграцию в капиталистическую экономику, как и в случае традиционной адаптации, определяется ценностными предпочтениями личности. «Базовыми ценностями средних русских являются свобода, воля, энергия и самодисциплина. Чем выше выраженность этих ценностей, тем ближе к вершине социальной пирамиды. Альтернативными ценностями, теми, от которых они ушли, являются мораль, нравственность прежнего советского образца и принадлежность к коллективу» 23)

В повседневную жизнь постепенно входят новые ценности, целевые установки, утверждаются новые жизненные практики и модели поведения. Для российского человека всегда важны были зависимость от внешней оценки, т. е. экстрообраза личности, нежелание выделяться из общей массы, выраженное в сентенциях типа: «Я такой, как все. От меня ничего не зависит» и т. д. Этатистское воспитание чувства зависимости от социума, властных структур начиналось в процессе первичной социализации и инкультурации личности, продолжаясь всю ее последующую жизнь. Окончание XX века в России ознаменовалось изменением практики социализации и инкультурации личности, модели достижения успеха. В первое постсоветское десятилетие все большее количество россиян использовало новый механизм социокультурной легитимации успеха, наметился переход от преобладающего усвоения общинных, коммунитарных ценностей к ценностям индивидуализма.

Около 20 % россиян выбрали стратегию активных действий, т. е. открыли собственное дело, прошли курс профессионального переобучения, использовали свои профессиональные навыки в тех регионах России и странах мира, где они более востребованы24). Согласно либеральной парадигме, личность имеет собственные, отличные от интересов группы, интересы. Посредством активной автономной деятельности индивид способен сам отстаивать эти интересы наиболее эффективным образом.

Энтони Гидденс полагает, что человек, склонный к культивируемому риску, способен усматривать непредсказуемую игру случая в обстоятельствах, которые воспринимаются другими людьми как стереотипные, не требующие творческой интерпретации. Возникающие инновации расширяют границы социально приемлемых жизненных практик. Отсутствие божественной предопределенности, стохастический фактор случайности «открывает» жизненную ситуацию, делает ее амбивалентной, способной разрешиться в результате творческой акции. В этом контексте культивируемый риск коррелирует с ценностными установками общественного сознания эпохи модерна. Это стратегия опоры на собственные силы личности, ее интеллект, возможность рационального жизненного выбора, поскольку «в наши дни рискованность не является делом выбора; это сама судьба (курсив наш. – С.Г.)»25)

Сегодня принадлежность к среднему классу прежде всего определяется использованием позитивных (буржуазных) адаптационных жизненных стратегий, в максимальной степени соответствующих реалиям постсоветской жизни. Эти позитивные модели адаптации используются, преимущественно, представителями российского среднего класса.

Несмотря на относительно небольшой удельный вес среднего класса в составе российского общества в целом, социальная поддержка либеральных модернизационных трансформаций постсоветского периода не совпадает с его границами – она шире. В 1996-2000 годах (за исключением нескольких месяцев после августовского кризиса 1998 года) среди опрошенных социологами россиян число людей, считавших необходимым продолжение рыночных реформ, превышало число желающих их прекращения. Эти люди составляют относительное большинство в современной России.

Около трети взрослого населения выступают фактически за модернизацию26). Естественно, что ряд исследователей придерживаются менее оптимистического взгляда на характер, эффективность и наличие социального макросубъекта российских реформ. Так, Т. И. Заславская отмечает, что «...в стране еще не сформировался социальный макросубъект, не только заинтересованный в завершении демократических реформ, но и достаточно интегрированный и мощный, чтобы решить эту задачу практически» 27)

Тем не менее мы полагаем, что при сохранении относительно благоприятных внешних условий, в частности, обусловленных конъюнктурой товарно-сыревых рынков, налоговым режимом, время работает на формирование такого макросоциального субъекта, заинтересованного в продолжении трансформационных процессов в рамках либеральной модели модернизации. Это наиболее сильная, молодая, образованная, использующая рациональные жизненные стратегии и обладающая позитивными жизненными мотивациями часть общества. Это русские «яппи»28) середины-конца 90-х годов XX века, люди, которых невозможно будет использовать для осуществления очередного идеократического проекта.

Формируется макросубъект, заинтересованный в европеизации России, движении в направлении институциональной интеграции в международные и, в частности, европейские экономические, политические, военные структуры. Именно интеграция в структуры единой Европы может закрепить статус либеральной модели модернизации и, соответственно, альтернативной либеральной социокультурной системы в качестве доминантной.

Средний класс динамично развивается, так, за три года исследований, проводимых под эгидой журнала «Эксперт», он вырос «с 14 до 25 % от общей численности населения страны» 29), его, с достаточной степенью условности, можно подразделить на верхний, средний и нижний30). Согласно используемой методике исследования, принадлежность к определенному слою среднего класса определяется уровнем ежемесячных доходов на члена семьи.

Российский средний класс постепенно перестает быть «вещью в себе», определяются его предпочтения в сфере норм и ценностей, в том числе отношение к коллективизму и индивидуализму, политическим партиям и т. д. Об этом свидетельствуют результаты социологических исследований. Так, осенью 2002 года силами журнала «Эксперт» и компании «Циркон» было проведено исследование «Политические предпочтения среднего класса». Мы приведем некоторые цифровые показатели уровня среднедушевых доходов различных групп среднего класса, которые во многом коррелируют с его ценностными ориентациями и идеологическими предпочтениями.

Итак, начнем. Менее доходные группы среднего класса (нижний средний класс) в большей мере склонны следовать российской социокультурной традиции, для них значимы такие ценности как коллективизм, социальная справедливость, их представители в большей мере тяготеют к левой части политического спектра. В состав этой, наиболее многочисленной группы, составляющей порядка 60 % от общего количества российского среднего класса, входят российские граждане с ежемесячным доходом на человека в семье порядка 150-250 долл. США). Эта группа, как правило, представлена рядовыми клерками частных компаний и государственных структур, менеджерами нижнего уровня управления.

Более доходные группы предпочитают индивидуалистические ценности, проявляют готовность к риску, личному выбору, тяготея, по преимуществу, к правой части российского политического спектра. В эту, наиМенее многочисленную группу среднего класса, составляющую примерно 12 %, вошли граждане, чей ежемесячный доход на человека в семье превышает сумму, эквивалентную 400 долл. США. Высший средний класс состоит из топ менеджеров крупных и средних компаний, владельцев мелких фирм, специалистов высокой квалификации.

Между верхним и нижним находится группа «среднего» среднего класса, уровень доходов которой находится в диапазоне от 250 до 400 долл. США. По своим ценностным ориентациям представители этой группы во многом тяготеют к позициям, занимаемым большинством верхнего среднего класса, что, по всей вероятности, обусловлено большим историческим и личностным оптимизмом, верой в свои силы. Эта группа составляет порядка 28 % от общей численности среднего класса.

Нижний средний класс является активным сторонником социальной справедливости, уравнительности в социокультурной сфере жизни общества, что проявляется в желании государственного патернализма, сокращении разрыва между наиболее и наименее обеспеченными группами населения. Для него важна активная политика государства в вопросах занятости, его участие во взаимоотношениях труда и капитала, что дополняется относительно высокой поддержкой тезиса о перераспределении, национализации собственности, полученной нечестным путем. За пересмотр итогов приватизации в этой группе респондентов высказались порядка 27 % опрошенных, против 16% в группе верхнего среднего класса. Согласно взглядам, разделяемым большинством нижнего среднего класса, государство должно играть активную роль в управлении экономикой, в решении конфликтов между трудом и капиталом. В то же время следует отметить высокий уровень приверженности демократическим ценностям, который декларирует рассматриваемая группа респондентов, представляющая нижний средний класс. Авторы исследования полагают, что нижний средний класс представляет собой электоральную основу для развития российской социал-де-мократии32). У нижнего среднего класса несколько обостренное чувство социальной справедливости, поэтому, на наш взгляд, его часть вполне может променять гражданские свободы на «государственную справедливость» по феодально-имперскому образцу.

Верхний средний класс по ряду позиций придерживается иного взгляда, чем их коллеги из менее доходных групп среднего класса. Согласно преобладающей в этой среде точке зрения, государство должно окончательно отказаться от традиционной политики патернализма в отношении как общества в целом, так и бизнес-сообщества в особенности. Верхний средний класс поддерживает концепцию либеральной экономики, выступает против передела собственности, ему скорее нужно государство, выполняющее функции партнера, но не опекуна. Это люди не сирые и убогие, но равные и достойные.

Иными словами, верхняя группа российского среднего класса уверена в своих силах, выступая за самоопределение, развитие, эмансипацию личности, способную самостоятельно решить свои основные жизненные проблемы33). Эти взгляды во многом совпадает с классической либеральной традицией, согласно которой правительство создается свободными гражданами для защиты конституционных прав, этой функцией государство и должно ограничиваться. Согласно либеральной концепции личности, поскольку не существует объективных (научных) методов, позволяющих определять за индивида его предпочтения, то индивиды должны сами решать, что правильно и что ложно, достигая максимальной полезности и эффективности в различных сферах деятельности34). «Отличительной особенностью их системы взглядов (верхнего среднего класса. – С.Г.) является признание высокой ценности независимости, воли, энергии и самодисциплины. По-видимому, опираясь именно на эти ресурсы, им удалось добиться того, чего они добились» 35).

Как верхний средний класс, так и тяготеющая к нему средняя часть составляют потенциальную электоральную базу правых партий. Нижний средний класс ориентирован в большей мере на социал-демократические ценности. Это создает потенциальные возможности для развития двухпартийной демократической системы, вектор развития которой, судя по изменениям ценностных ориентации российского среднего класса, направлен на формирование в России демократической социокультурной системы. Постепенно осознавая себя как социальная группа, имеющая собственные экономические, политические, культурные интересы, верхняя и частично средняя часть формирующегося среднего класса выступает в роли потенциального субъекта либеральной модели российской модернизации.

Рассматривая формы социальной состязательности как культурный феномен, К. Мангейм подразделяет два принципиально различных подхода к жизни. Первый подход предполагает, что человеком движут осознанные цели, он честолюбив и твердо знает, к чему стремится, рационально воспринимает мир и осознает время как некую целостность. «Личность обогащается качествами, необходимыми для экономической борьбы: смелостью, реализмом, способностью анализировать психологию оппонента, неослабным интересом к познанию взаимозависимости явлений, постоянным предвкушением новых возможностей, умением видеть перспективу каждого из достижений в их цепи, жить скорее будущим, нежели настоящим, не удовлетворяться уже достигнутым, настойчиво добиваться новых шансов на успех, полагая, что их реализация важнее, чем то, что уже достигнуто, короче говоря, вечными усилиями „превзойти себя" и неспособностью „влачить существование"»36).

Трудности, препятствия на пути к поставленной цели, временные неудачи не могут остановить такого человека: «Базовыми ценностями средних русских являются свобода, воля, энергия и самодисциплина. Чем выше выраженность этих ценностей, тем ближе к вершине социокультурной пирамиды. Альтернативньши ценностями, теми, от которых они ушли, являются моралъ, нравственность прежнего советского образца и принадлежность к коллективу (курсив наш. – С.Г.)» 37)

В противоположность первому, активистскому, дости-жительному типу личности, доминирующему в обществе мо-дерности, второй тип, характерный преимущественно для традиционного/полутрадиционного, в том числе и советского общества, более пассивен, человек этого типа отказался от борьбы за жизненный успех. «Время для него – прерывисто и статично, он весь во власти поверхностных настроений, и его всегда подстерегает риск самоотречения. Этот риск потери самости – источник вечной муки. Если ситуация не меняется путем полной перемены образа жизни, утрата себя становится жизненной целью. Так, утрата собственного Я представляет собой основную черту представления индийцев о Нирване. Христианская мистика отражает стремление к слиянию личности с Христом вплоть до полного растворения во Христе»38). Второй тип личности достаточно определенно коррелирует с православной религиозной традицией, получившей весьма своеобразное светское наполнение в советскую эпоху, составляя человеческую основу старой российской феодально-имперской системы.

Итак, мы по возможности кратко рассмотрели две группы базовых жизненных стратегий, использованных нашими соотечественниками в постсоветской России, – буржуазную и добуржуазную. Первая группа жизненных стратегий была преимущественно задействована верхней и средней частью среднего класса, а вторая группа остальной, как мы уже отметили, большей частью российского общества. Это численное соотношение тех и других оказывает самое серьезное воздействие на выбор возможных сценариев будущего развития России.

В этой связи отметим, что протекающая на фоне опасной тенденции архаизации общественного сознания очередная и, по-видимому, последняя новейшая имперская модернизация/реставрация не способна решить свою прямую задачу – восстановить империю. А все более наглядный отказ власти от использования либеральной модели модернизации с неизбежностью приведет к ускорению отставания России по большинству показателей не только от западного мира, но и от не западных стран, стоящих на пути модернизации. В частности, этот отказ приведет и к нарастанию технологического отставания, поскольку на основе имперской модели модернизации, которая, как мы уже показали, основывается на массовом государственном рабстве, в постиндустриальную эпоху добиться технологического паритета со странами евроатлантической цивилизации модерности принципиально невозможно. Для достижения и поддержания этого паритета нужен свободный человек, профессионал, свободно чувствующий себя в своей стране, воспринимающий власть, средства массовой информации, в частности телевидение, без неприятия и аллергии.

Как это ни парадоксально на первый взгляд звучит, – без СПС и Яблока39) в парламенте (вот мои партии, и они представляют мои интересы во власти), без свободного выбора относительно свободной газеты за чашкой утреннего кофе – никакого технологического паритета, в том числе и в военной области, в постиндустриальном мире быть не может. Его просто некому будет поддерживать. Свободный и высокопрофессиональный человек найдет себе куда более оплачиваемую работу и большую степень свободы где-нибудь в Лос-Аламосе, а имперский раб, не только за страх, но и за совесть готовый добиваться этого паритета, – его добиться не сможет. Не та эпоха, не та степень внутренней свободы, не тот доступ к информации, а на выходе – не та степень креативности. Все это, в свою очередь, закрывает для России возможность вхождения в постиндустриальный мир и перспективы построения информационного общества – технологическое отставание станет необратимъш.

Но не все так печально, очередной роковой для страны выбор сделан еще не до конца, а 90-е годы XX века были по преимуществу временем либеральной модернизации. И все это время шел процесс экономического, отчасти культурного, в том числе политического самоопределения российского среднего класса – фундамента либерального общества. Да, этот процесс шел и идет медленно и тяжело, на субъективном уровне далеко не все представители российского среднего класса разделяют либеральные ценности. Современная городская буржуазия еще малочисленна и далеко не в полной мере сознает свои политически интересы, но в ее среде постепенно вызревает психологическая готовность если не к прямому противостоянию с феодально-имперским государством, то, по крайней мере, к защите своей собственности любыми доступными средствами. Некоторые современные авторы полагают, что этого не было в досоветской России.

Так, отношение имущих россиян к собственности в досоветский период современный российский философ, ученик А. Ф. Лосева, В. В. Бибихин охарактеризовал следующим образом: «Если в России частная собственность так легко, почти без сопротивления, была сметена вихрем социалистических страстей, то только потому, что слишком слаба была вера в правду частной собственности, и сами ограбляемые собственники, негодуя на грабителей по личным мотивам, в глубине души не верили в свое право, не сознавали его священности, не чувствовали своей обязанности его защищать, более того, втайне были убеждены в нравственной справедливости последних целей социалистов» 40)

Итак, вполне сознательно полемически заостряя, прокомментируем вышесказанное. Мы полагаем, что частная собственность – священна, поэтому защищать ее необходимо всеми возможными способами и, прежде всего, политическими. Если представители российского бизнес-сообщества в массовом порядке не будут заниматься политической деятельностью, если бизнес-сообщество останется «вещью в себе», – о частной собственности в России очень скоро придется забыть41). Вопрос о ее существовании в России, пусть пока и в более мягких формах, стоит точно так же, как и в октябре 1917 года. И перед большими и малыми собственниками стоит тот же самый – трагический вопрос – вы готовы защищать свою собственность, а тем самьил и новую Россию? Избавление современного российского собственника от ложной стыдливости и ночных страхов от обладания собственностью – это психологическое, но непременное условие превращения его собственности в частную в строгом значении этого слова.

Мы полагаем, что в процессе постсоветской модернизации наиболее образованная и обеспеченная часть среднего класса может ускорить закат имперско-феодальной доминантной системы и способствовать формированию новой, альтернативной либерально-демократической системы, способной со временем побороться за доминирующее положение. Либеральная дисистема постепенно распространяет свое влияние на различные сферы жизни общества, хотя саму ее жизнь еще нельзя охарактеризовать иначе как полулатентную. Эволюция и перманентная жизненная экспансия либеральной дисистемы при определенном удачном стечении обстоятельств открывает перед Россией перспективу постепенной либеральной трансформации. Но такой сценарий развития отнюдь не является единственным и неизбежным, вполне возможно и осуществление сценариев, ведущих страну в очередной исторический аппендикс.

Впрочем, есть и возможность достаточно долго избегать любой формы определенности, проводить ситуативную политику «пожарного реагирования», поддержания сегодняшней стабильности по принципу «нам бы день простоять, да ночь продержаться». Данный, пусть и не вполне осознанный, выбор превращает конкретные действия в сфере как внутренней, так и внешней политики в набор взаимоисключающих положений, декларируемых в попытке объять необъятное, вместить весь диапазон возможных будущих решений. Впрочем, в последние годы достаточно явственно наметился выбор в пользу квазиимперского пути развития, который, естественно, требует и совершенно определенной идеологии. Этот путь развития оказывается ближе, роднее, инстинктивнее, воспроизводясь как бы сам собой, обрастая семантикой новых/старых идеологических опосредований. Феодально-имперский выбор будущего России и квазиимперскую власть более или менее осознанно поддерживает и наименее образованная и материально обеспеченная часть среднего класса42).

Тем не менее концептуальный выбор будущего, да и настоящего развития страны окончательно еще не сделан, ситуация развивается по межеумочному, амбивалентному сценарию. Сегодня страна продолжает балансировать в области пересечения имперских и либеральных модернизационных тенденций, но между имперской и либеральной моделями социального развития не может быть сколь-либо длительного и устойчивого компромисса. На эмпирическом уровне, в обществе, разнородные и разнонаправленные тенденции находятся в диффузном состоянии, но стратегическая доминанта развития страны не может быть одновременно направлена в противоположные стороны, рано или поздно исторический выбор делать придется. И чем дольше отягощенная имперскими традициями власть будет этому выбору противиться, тем болезненнее придется за это платить уже в краткосрочной исторической перспективе, поскольку будущего у феодальной империи в современном мире нет. Ввиду известной ограниченности индивидуальной человеческой жизни жаль только, что период без будущего может иногда длиться довольно долго.

 

СОДЕРЖАНИЕ:  Социокультурные аспекты модернизационных процессов в России

 

 

Последние добавления в библиотеку:

 

Лев Толстой глазами современников
Декабристы: князь Волконский
"Бабий Яр"
История Советской России (учебник для вузов)
Об И.Ильфе и Е.Петрове (статьи и воспоминания)

Электронные альбомы с картинами художников (новое: Микеланджело)
Лечебная косметика Мирра

Пенобетон (бетонные термины)

Строительные работы (справочник строителя)

 

 

Последние добавления:

 

Финская война  Налоговый кодекс  Стихи Есенина

 

Болезни желудка   Стихи Пушкина  Некрасов

 

Внешняя политика Ивана 4 Грозного   Гоголь - Мёртвые души    Орден Знак Почёта 

 

Книги по русской истории   Император Пётр Первый