Вся электронная библиотека >>>

 Политология

 

 

 

Политология

Западная и Восточная традиции: Учебник для вузов


Раздел: Экономика и юриспруденция

 

2. Политическая реализация принципа: технологии «открытого общества»

 

Выделенные выше три аспекта «открытого общества» – социологический, культурологический, геополитический – открывают нам соответствующие технологии, посредством которых данный принцип реализуется в политических практиках.

Давайте посмотрим, кого может привлечь лозунг «открытого общества» в социологическом смысле – как открытие шлюзов для накопленной в обществе предпринимательской энергии, сдерживаемой бюрократическими и иными препонами. Ясно, что речь идет о таких социальных группах, которые либо уже накопили определенный социальный и экономический капитал, но встречают препятствия для его реализации в устаревших учреждениях и нормах, либо о таких, для которых принцип демократической открытости имеет ценностную, идеологическую притягательность.

Например, в постсоветской России программа «открытого общества» объединила столь разнородные группы, как бывшая партийно-комсомольская и гебистская номенклатура, с одной стороны, и интеллигенция – с другой. Номенклатура уже при прежнем (ее собственном) режиме накопила значительные возможности; лозунг «открытого общества» был ей нужен для того, чтобы свободно конвертировать свои властные привилегии в собственность. Она, таким образом, воспринимала события не романтически, а прагматически и знала, на что идет. Этого не скажешь об интеллигенции. Она воспринимала принцип «открытого общества», в основном в идеологическом ключе – в контексте нового великого учения, либерализма. Речь шла не о том, чтобы реализовать уже имеющиеся возможности, а о достаточно абстрактных, но пленительных далях нового «светлого будущего». Разумеется, и интеллигенция могла связывать с демократическими принципами «открытого общества» свои профессиональные требования: освобождения интеллектуального творчества от идеологической цензуры, свободы слова и творческих союзов, свободной соревновательности способностей и талантов вместо поощрения бездарностей за идейную преданность.

Что же вышло на деле?

Принцип «открытого общества» при его последовательном демократическом применении инициирует два процесса: легитимации власти и легитимации собственности. Легитимность власти на основе идеологии «открытого общества» означает нормальную соревновательность множества партий, платформ и программ вместо былой монополии партии-авангарда. Легитимность собственности означает ее приватизацию на основе принципов народного капитализма: акционирование крупных предприятий с преимущественной продажей акций внутри производственных коллективов, широкого использования кредита и лизинга, гласных конкурсов и аукционов.

Если бы эти два принципа легитимации в самом деле согласованно сработали, мы получили бы в России устойчивый парламентский режим, имеющий массовую социальную базу и свободный от идеологического лицемерия. На деле, однако, случилось другое. Бывшая номенклатура решила монополизировать процесс приватизации, не допустив к нему потенциальных предпринимателей из народа. Для этого сначала «отпустили» цены и только после того, как спровоцированная этим гиперинфляция в считанные недели уничтожила многолетние сбережения населения, объявили приватизацию. При этом она носила в основном закрытый характер – в рамках предварительных списков прежних «товарищей по партии» – и основывалась на телефонном праве и других привилегиях, связанных со своекорыстным использованием бюджетных средств номенклатурными нуворишами.

В результате мы получили номенклатурный, или олигархический, капитализм, собственность которого носит нелегитимный характер, противоречащий принципам «открытого общества» – демократической соревновательности в условиях гласности и равных правил игры. В этих условиях новому господствующему классу было выгодно ограничить принцип «открытого общества» и принцип легитимности исключительно той сферой, которая относится к «формальной демократии», к политическому представительству. Вопрос о применении принципов «открытого общества» к процессу приватизации, к тому, что касается собственности, постарались поскорее закрыть и замолчать.

Так возник режим, основывающийся на откровенно противоречивых принципах: «открытого (хотя и с явными отступлениями) общества» применительно к сфере политики и «закрытого» – применительно к сфере экономики, к сфере собственности. Ясно, что это противоречие носит временный характер: либо олигархический капитализм, имеющий узкую социальную базу и нелегитимную собственность, окончательно отбросит принцип «открытого общества» применительно к политике и установило свою диктатуру, либо молодая российская демократия, в интересах своего выживания вынуждена будет расширять свою социальную базу посредством применения принципов «открытого общества» к отношениям собственности.

Есть здесь и еще одна проблема, касающаяся уже социальной базы самого принципа «открытого общества». Выше уже отмечалось, что в нем заинтересованы главным образом сильные и приспособленные, недовольные тем, что их инициатива и энергия не находят законного применения. Эти проблемы нереализованных возможностей социально мобильных групп обществ относятся к вопросам демократии свободы. Но наряду с этим существуют еще не менее серьезные проблемы, связанные с вопросами социальной защиты менее мобильных и приспособленных слоев общества, со всем тем, что касается социальной интеграции маргиналов и неадаптированных, дабы они не ушли окончательно в социальное подполье, в гетто. Различные общества и режимы демонстрируют неодинаковую восприимчивость к этим проблемам.

Там, где властная элита, политическая и экономическая, обладает ясно выраженной национальной идентичностью и считает «этот народ» своим, вопросы социальной защиты и реабилитации неприспособленных рассматриваются как приоритетные, ибо речь идет о помощи соотечественникам – носителям той же самой традиции, тех же заветов и ценностей, которые дороги всем. Но если мы имеем дело с феноменом расколотой нации, правящая элита которой вместе с поддерживающими группами чувствует себя «внутренними иммигрантами», действующими в «инородной среде», то проблемы социально незащищенных слоев населения отодвигаются на второй план либо вообще игнорируются – во имя идеологической последовательности или экономической эффективности. При этом, вопреки тому, что обычно в таких случаях утверждается, принцип «открытого общества» не только не торжествует в действительности, но неизбежно и неуклонно нарушается. В самом деле: если действует принцип единой нации и единого пространства модернизации и демократизации – без изъятий, относящихся к презираемым «париям и изгоям», то это благоприятствует практикам в духе «отрытого общества». Если же реформы проводятся «демократическим авангардом» по одним ему ведомым правилам, за спиной презираемого большинства, то неизбежно восторжествует принцип «закрытого общества» – эзотерических решений, принимаемых вопреки демократическим принципам гласности, соревновательности и равных правил игры.

Обратимся теперь к тому, какую конкретизацию получает в современном реформационном процессе культурологическое измерение принципа «открытого общества». Среди специалистов давно уже устоялось мнение о том, что в культуре сочетаются и сталкиваются два принципа: традиции и новации. Культура невозможна без традиции – без передачи накопленных достижений будущим поколениям, связанным определенным единством с предшествующими. Речь идет о сохранении идентичности в историческом времени – о той духовной памяти, которая делает народ исторической личностью, со своими особенностями характера и стиля поведения, менталитетом, ценностными установками. К традициям можно, с известными оговорками, отнести нормативное содержание культуры – систему регулирующих правил, сила которых связана не с внешним давлением и принуждением, а со статусом их как внутренне значимых ценностей, как драгоценного «заветам.»

Наряду с этой «консервативной» стороной культуры в ней не меньшее значение играет новационная. Лишенная глубинной памяти, культура плодит «манкуртов», лишенная инновационной окрыленности и открытости – угрюмых и трусливых ретроградов. Причем, надо заметить, в истории культуры действуют своего рода циклы. Бывают эпохи, когда культура в основном воодушевлена новационными идеями и все яркое, творчески одаренное, мобильное в ней сосредотачивается вокруг новационного проекта. Современникам такая доминанта культуры представляется окончательной, соответствующей потребностям «самой истории». Однако проходит время, и люди начинают все сильнее ощущать издержки новационной психологии: потерю преемственности, ослабление норм, опасное буйство «фанатиков прогресса», не щадящих тех резервов культуры, которые не вписываются в их идеологию, в их «проект будущего», но на самом деле жизненно необходимых нации. И тогда наступает время «собирать камни», восстанавливать поруганные ценности и святыни, реабилитировать опыт тех слоев населения, который в предыдущей фазе брался под сомнение. В этой фазе именно консервативная партия собирает больше сторонников, выдвигает наиболее ярких лидеров, демонстрирует конструктивные возможности.

Если сопоставить эту логику культуры с идеологией «открытого общества», то придется сделать вывод, что данная логика нарушается этой идеологией. Принцип «открытого общества» хорошо вписывается в новационную фазу – ту, где доминируют установки и ценности «радикалов обновления». Открытость новым веяниям, новым влияниям, новым потребностям и требованиям новых групп отнюдь не является, как показывает драматический опыт истории, гарантией гуманистического развития. Совсем не случайно Всемирная конференция в Рио-де-Жанейро (1992) сформулировала принцип, по поводу которого практически достигнут общемировой консенсус современников, настрадавшихся от катаклизмов XX века: «стабильность и развитие». Если бы такая конференция была созвана хотя бы 30–40 лет назад, она, наверное, отдала бы предпочтение одному только новационному принципу – развитию. Но сегодня слишком явно ощущается перегрузка планеты от давления принципа развития, не сбалансированного принципом стабильности – экологической, культурной, нравственной, политической. Стабильность относится к столь же насущным потребностям человека, как и новация.

Необходимо к тому же учесть и некоторые новейшие тенденции, явно более соотносимые с принципом преемственности, чем с принципом развития. Речь идет об активизации этнической и цивилизационной традиции народов, желающих возродить и защитить свою идентичность, духовно-религиозные основы своего бытия, свою этнокультурную память. В своих крайних формах эта тенденция может порождать агрессивный этноцентризм и национализм, религиозную нетерпимость, ксенофобию. Но было бы опрометчиво с порога отвергать и осуждать эти процессы как не вписывающиеся в «логику прогресса». Никакой априорной логики прогресс не имеет – он наверняка включает множество логик, множество альтернативных вариантов и потому не может «приватизироваться» какой-либо одной идеологией или одной цивилизацией. Активизация исторической памяти в рамках современной фазы развития мировой культуры, несомненно, является реакцией на угрозу униформизма и обезличивания, защитой культурного многообразия человечества.

В самом деле, перед лицом предельно обострившихся глобальных проблем, обнажившихся «пределов роста», человечество активно ищет альтернативы тому пути, который в свое время указала западная прометеева цивилизация. Западный проект технического преобразования и покорения мира явно нуждается в том, чтобы быть скорректированным с позиций, завещанных другими культурами и цивилизациями. Следовательно, культурное многообразие – это жизненно необходимый резерв человечества, гарантия от опасной одномерности «прогресса», способного стать самоубийственным. С этих позиций открывается вся небесспорность принципа «открытого общества». У него в его нынешней, сформулированной на Западе «редакции» есть два несомненных изъяна.

Первый состоит в том, что этот принцип плодит нигилистов, не только уверенных в своем праве попирать прошлое и разрушать традиции, но исповедующих морально сомнительные проекты под предлогом того, что традиционные моральные нормы уже устарели и потому надо предоставить равные права всем практикам, в том числе и тем, которые еще недавно единодушно осуждались. Этот принцип «свободной соревновательности» морального и аморального, легального и нелегального явно пришелся по душе представителям теневой экономики и других теневых структур, отпраздновавших свое освобождение от «традиционного морализаторства».

Выше уже говорилось о тенденции расползания «антицивилизации», силы которой на сегодняшний день лучше воспользовались «бесцензурной» практикой «открытого общества» , чем их цивилизованные и законопослушные оппоненты и конкуренты. Приходится признать, что практики «открытого общества» в их настоящем виде опасно ослабили те барьеры и фильтры культуры, посредством которых она защищала себя и все общество от сомнительных социальных действий и отделяла легитимное от нелегитимного. «Открытое общество» на наших глазах становится обществом всесмешения: оно позволяет встречаться, обмениваться информацией и услугами людей, традиционно принадлежащих к моральным полюсам: носителей престижных эталонов, новационной элиты общества, с одной стороны, и вышедших из подполья развязных «теневиков» – с другой.

Второй культурологический изъян «открытого общества» состоит в его двойном стандарте. Демонстративной добродетелью «открытого общества» является плюрализм, терпимость к многообразию, универсальные правила игры. Эта добродетель присутствует на уровне внутренних политических практик самого Запада. Но либеральным адептам «открытого общества» мгновенно изменяет их либерализм, как только речь заходит о плюрализме культур. Здесь презумпции равенства, многообразия, свободной соревновательности вытесняются неприличной авторитарностью, нетерпимостью, иерархией. Современный либерализм склонен легитимировать только одну-единственную культуру – западную. Остальные третируются как пережиток, восточная архаика, воплощение анти-современности.

Надо сказать, что в этих отношениях молодое политологическое сообщество явно противопоставляет себя более зрелым научным сообществам, представляющим такие ранее сложившиеся научные дисциплины, как этнология (этнография), религиоведение, культурная антропология. Все они исповедуют действительно плюралистический принцип равноценности или равновеликости мировых культур – от Азии и Африки до Европы и обеих Америк. На такой методологической и ценностной основе принцип «открытого общества» мог бы получить действительно демократическую интерпретацию равноправного, взаимообогащающего диалога мировых культур.

На деле случилось иное. «Открытое общество» понимается как одностороннее право западной культуры на безграничную экспансию и запрет другим культурам защищаться от этой экспансии, отстаивать свою идентичность, свою традицию. Надо сказать, что агрессия антитрадиционализма, которую позволяет себе современная либеральная идеология, осуждающая любой «традиционный» (читай: незападный) менталитет как помеху модернизации, выглядит чем-то избыточным, если учесть, что и в условиях стихийно складывающегося межкультурного обмена западная культура получает огромные преимущества и способна вытеснить и разрушить местные культуры. Преимущества западной культуры в ситуации обмена связаны с двумя обстоятельствами.

Во-первых, с несомненно лучшей технической оснащенностью этой культуры, снабженной всем арсеналом современных информационных технологий. Во-вторых, с тем, что она адресуется к массовому, потребительско-гедонистическому сознанию, т. е. откровенно играет «на понижение», потакая примитивным вкусам и инстинктам. Другие культуры привыкли играть на повышение, требуя от своих адептов кроме достаточно сложных ритуалов еще и таких добродетелей, как жертвенность, самоотверженность, «сыновья почтительность», уважение к норме. Иными словами, они отстаивают менее вероятные состояния духа, требующие специальных усилий. Напротив, экспансия западной культуры во многом совпадает с энтропийными тенденциями нашего времени, чурающегося всего того, что требует настоящих усилий и героики духа. Таким образом, популярность современной западной массовой культуры сродни тому недобросовестному популизму, который потакает низменным страстям толпы и манипулирует ее сознанием.

Здесь надо уточнить некоторые определения. Дело в том, что в Западной Европе, наверное, не в меньшей степени обеспокоены разрушительными эффектами американской массовой культуры, чем мы в России. Преимущества американского культурного экспорта – голливудской продукции, телесериалов, иллюстрированных журналов, поп-музыки – связаны с двумя вышеуказанными факторами: высокие технологии плюс низкий вкус. И защищают американцы свой культмассовый экспорт аргументами из арсенала «открытого общества». Зеркальным отражением этой аргументации является, например, публицистика французских либералов, ставящих под сомнение собственную национальную культуру. Французская культура обвиняется в том, что она является этатистской (державной), патерналистской, интровертной, догматической, а не эмпирической, словом, – закрытой, а не открытой.

Анализ показывает, что идеология современного либерализма является американоцентристской: во всех странах мира либеральный интернационал склонен охаивать местные культурные традиции и призывать к идейному и культурному разоружению перед американской экспансией – к предельной культурной открытости. Единственно адекватным эталоном Современности объявлена американская культура – остальные либо вовсе несовременны, либо претерпевают процесс «осовременивания», и путеводной звездою для них является американский образец. Сторонники либерализации культуры и культурного обмена призывают не бояться коммерциализации культуры: массовый спрос и рентабельность они рассматривают не только как экономические критерии в области культуры, но и как ценностные ориентиры. Принцип laisser-faire в области культуры понимается ими как освобождение населения, в первую очередь молодежи, от благонамеренного морализаторства и опостылевшего идейного наставничества. Воспитание высокого вкуса в культуре они считают пережитком патернализма и полагают, что в культуре, как и в обычной коммерции, уместен принцип: потребитель всегда прав.

Речь идет, по сути дела, о неожиданной реабилитации нового варварства – того, что пребывает не вне современной технической цивилизации, а является ее собственным продуктом и олицетворяется индивидом, переставшим стесняться низменных инстинктов. Не скрывается ли за либеральным интернационалом в культуре специфический потребительско-гедонистический интернационал – быстро растущая в числе мировая диаспора прожигателей жизни, празднующих свое освобождение от «гнета» морали и культуры? «Открытое общество» означает для них ослабление «тормоза» – потребительско-гедонистическую «революцию сознания», поддержанную могучим мировым центром – американским массовым обществом, повсюду насаждающим своих «агентов влияния».

Обратимся теперь к геополитическому содержанию доктрины «открытого общества». В этой области успела сложиться своя достаточно стройная теория – теория глобального мира. Из того очевидного факта, что современный мир становится все более взаимозависимым, особенно в экономической области, адепты глобализма делают вывод о безнадежной устарелости всех тех понятий, которые тормозят экспансию западного (в первую очередь американского) массового общества. Характерно это удивительное совпадение: то, что мешает единственной сверхдержаве строить однополярный, т. е. управляемый ею мир, одновременно подвергается самым ожесточенным нападкам теории глобализации.

Налицо двойной стандарт: то, что считается своевременным и уместным для Запада, категорически осуждается применительно к не-Западу. В первую очередь осуждению подвергается национальный суверенитет. Теория глобального мира утверждает, что это – вредная и опасная химера, препятствующая процессам свободного обмена и несовместимая с объективными тенденциями глобализации экономики, культуры, систем безопасности, принятия решений. При этом полагается само собой разумеющимся, что центром и источником этих тенденций, а также центром глобальных решений являются крупнейшие страны Запада. Процессы интеграции на Западе всячески поощряются и одобряются как соответствующие объективным требованиям глобализации. Но те же процессы на Востоке, например в странах СНГ или в рамках Лиги арабских стран, категорически осуждаются–в одном случае как рецидив «русского империализма», во втором – как вылазка арабского национализма.

Все станет ясно, если мы поймем, что на самом деле эффективная интеграция и консолидация других народов может стать помехой для архитекторов однополярного мира, заинтересованных в том, чтобы могущественной сверхдержаве противостояли не спаянные и консолидированные «оппоненты», а разрозненные и слабые одиночки. Двойной стандарт проявляется и в ценностной сфере – той области, где формируются твердыни человеческого духа. Новый, глобальный мировой порядок предполагает не взаимный обмен духовными ценностями, а одностороннюю экспансию западных ценностей и категорическое осуждение всего того, что способно им сопротивляться. Протекционистские барьеры, как в области экономики, так и в области культуры, категорически осуждаются западными адептами «открытого общества», когда речь идет о странах не-Запада. Но эти же защитные технологии беззастенчиво применяются самим Западом перед лицом не-Запада. Достаточно привести в пример знаменитые Шенгенские соглашения в рамках Европейского Сообщества. Они прямо основаны на двойном стандарте: в той мере, в какой страны Западной Европы открывались друг другу, они одновременно закрывались для «пришельцев» с Востока и Юга, что нашло отражение в резком ужесточении иммиграционного законодательства, таможенных бартьеров, законов о гражданстве и т. п.

Словом, Запад как цивилизация создает свою коллективную идентичность, свое великое «мы», но одновременно категорически препятствует упрочению коллективной идентичности в странах не-Запада, в которых он хотел бы видеть разрозненную диаспору «граждан мира», питающих отвращение к собственной национальной традиции и тянущихся к Западу.

Здесь уместно провести одну многозначительную аналогию. Во времена существования коммунистического Третьего интернационала (1919– 1943) его идеологи утверждали, что трудящиеся капиталистических стран не имеют отечества – их подлинным отечеством является великий Советский Союз – надежда обиженных и угнетенных всего мира. Коммунистические интернационалисты осуждали «буржуазный национализм» и химеры патриотизма, учили, что главный враг – в своей собственной стране. Коммунистический интернационал утратил убедительность, иссяк политически и идейно, когда всем стало ясно, что за его спиной стоят интересы гегемонистской сверхдержавы, жаждущей власти над миром и потому подтачивающей твердыни национального духа других стран. Сегодня на наших глазах складывается новый либеральный интернационал. Его адепты также внушают, что понятия национального суверенитета, патриотизма, отечества безнадежно устарели и свидетельствуют о темном и агрессивном «традиционализме», что у либералов всего мира есть одно подлинное отечество – Соединенные Штаты Америки, стоящие на страже свободы и прав человека во всем мире. Интересно, какова будет судьба либерального интернационала, когда всем в мире станет ясно, что лозунг тотального национального разоружения, превращения великих независимых наций в диаспору не знающих отечества «граждан мира» на самом деле служит гегемонистским планам одной-единственной сверхдержавы, решившейся навязать модель однополярного мира?

Однополярная модель может состояться только на последовательно проведенном двойном стандарте: с одной стороны, предельное укрепление гегемонистского мирового центра – военно-политическое, экономическое, идейное, консолидация его на основе великого мессианистского мифа, с другой – предельное разобщение противостоящей ему периферии, ее военно-политическое ослабление, идейная дезориентация и деморализация на основе внушения устойчивого комплекса неполноценности – отлучения от передовой Современности. Парадокс этого гегемонистского проекта состоит в том, что по мере его осуществления сама сверхдержава – носитель либерализма неминуемо будет становиться все менее либеральной, все более воинственной, нетерпимой, зараженной имперским и мессианистским духом и националистической гордыней. Когда говорят (применительно к США) «демократическая сверхдержава», забывают о несовместимости этих понятий. «Сверхдержава» означает государство, мощь которого заведомо превышает то, что необходимо и достаточно для отстаивания национального суверенитета. Сверхдержава означает модель, ориентированную на гегемонию – мировую гегемонию. Здесь мало одной только физической мощи – необходима еще и воля, страсть к гегемонии. Эти компоненты гегемонизма обеспечиваются для США идеологией прав человека. «Нарушения прав человека» для США выполняют ту же роль, что «эксплуатация трудящихся» некогда означала для СССР. Советские власти неустанно твердили об эксплуатации трудящихся в капиталистических странах – деле, как будто прямо их не касающемся, ведь речь шла о внутренних делах других стран. Тем не менее пресловутая эксплуатация волновала их куда больше, чем неустроенная жизнь собственных соотечественников. Этот парадокс выражает самую суть гегемонизма – находить изъяны в чужом доме для оправдания своего непрошеного вмешательства.

Точно такую же роль играет для нынешней сверхдержавы лозунг «прав человека». Он позволяет легализовать ее вмешательства в дела других государств и даже придать им форму гуманистической «заботы» о других. Вспомним, как у нас заботились о судьбе негров в США – казалось, не было темы насущнее. Роль таких «негров», политически эксплуатируемых единственной сверхдержавой в гегемонистских целях, могут выполнять евреи, поляки, немцы Поволжья, крымские татары. Стоит сверхдержаве получить соответствующий «сигнал», так она тут же приводит в действие механизмы демонтажа чужого суверенитета, который раздражает ее как таковой – как несовместимый с ее самозваной ролью вершителя судеб всего мира.

Все это не означает, что эксплуатация трудящихся или нарушение прав человека – бессодержательные понятия и жертвы их не заслуживают сочувствия. Но нам необходимо понять, что в контексте «сверхдержавной политики» содержание этих понятий качественно меняется. Речь идет уже не о солидарности и сочувствии к жертвам эксплуатации и политического произвола, а о политической эксплуатации этих жертв. Отсюда – двойной стандарт. Как отметил бывший канцлер ФРГ Г. Шмидт, «ключевое понятие «права человека» используется некоторыми западными политиками, в особенности в США, в качестве боевого клича, агрессивного инструмента внешнеполитического давления. Причем делается это выборочно: по отношению к Китаю, Ирану или Ливии, но никогда применительно к Саудовской Аравии, Израилю или Венгрии...».

Соответственно, представителям «либерального интернационала» в других странах предстоит быть все более беспринципными и беззастенчивыми пропагандистами американской миссии, упрямо игнорирующими свидетельства имперских устремлений сверхдержавы, которой они взялись служить. Для того чтобы эти «интернационалисты», даже оставаясь в собственных странах, чувствовали себя в американизированной среде, создается особое «привилегированное общество потребления» за счет импорта иностранных товаров и услуг, подрывающее национальную экономику, но зато создающее соответствующий потребительский стандарт для немногих.

Собственно, «модель догоняющего развития», столь настойчиво внедряемая либеральными реформаторами, только на первых порах может считаться благонамеренной либеральной иллюзией, связанной с верой в возможность механического переноса западных учреждений на местную почву. В последующем она все больше выступает как воплощение циничного компрадорского реализма, создающего анклавы «внутреннего Запада» для себя и только для себя. Как пишет Р. Пребыш, «имитация (Запада. – А.П.) начинается с создания рынка, на котором привилегированные слои населения могли бы купить все, как в любой развитой стране... прежде всего за счет импорта. А это автоматически исключает из участия в рынке и обрекает на нищету значительные слои населения...».

Таким образом, «либерализация» оказывается процессом, обратным социально-экономической демократизации. Демонтируется национальная система товаров и услуг, по ряду критериев являющихся менее качественными, но зато широко доступными и поддерживающими цивилизованную жизнь народа, и на ее место заступает импортированная система, более эффективная и высококачественная, но при этом доступная лишь меньшинству, а большинство вытесняется из цивилизованного существования вообще. И по мере того как ширится пропасть между либеральным интернациональным меньшинством и национальным большинством, либеральный интернационал все больше утрачивает национальную привязанность и ответственность и все более откровенно ориентируется на поддержку западных друзей и покровителей.

Убедительный психологический образ этого либерального интернационала рисует бывший директор Европейского банка реконструкции и развития, неутомимый пропагандист «открытого общества» Ж. Аттали: «Покончив с любой национальной привязкой, порвав семейные узы, заменив все это миниатюрными микропроцессорами, такие граждане – потребители из привилегированных регионов мира, превратятся в богатых номадов» (кочевников. – А.П.). Концепция Ж. Аттали сегодня приобрела такую популярность потому, что она отразила самосознание новых элит, связанных с международным банковским капиталом и начавших откровенно тяготиться национальной принадлежностью и налагаемыми ею обязанностями. Если в свое время коммунистический интернационал освобождал пролетариев от принадлежности к отечеству, то либеральный интернационал выносит аналогичный проект освобождения для представителей мирового истеблишмента.

Эти авгуры компьютерного общества, с полуслова понимающие друг друга, освобожденные от «устаревших» национальных, культурных и нравственных ограничений, заменившие национальные языки английским в качестве нового эсперанто, вершат судьбы мира помимо всяких избирательно-демократических процедур. Они представляют новый тип элиты, работающий без императивного мандата от собственной нации, свободно мигрирующей от континента к континенту с компьютером в портфеле и кредитной карточкой в кармане.

Жизнедеятельность этих элит вписывается в новый экономический концепт глобального общества и глобального рынка, в корне отличающийся от прежнего концепта национальной экономической системы. В центре новой системы находится не предприятие, вынужденное сохранять некоторые рудименты архаической оседлости, а банк, способный мгновенно переводить свои счета с континента на континент и призванный обслуживать не местное население как таковое, а диаспору привилегированных кочевников.

В истории, как полагает Ж. Аттали, сменялись три метода социального контроля: власть священства, военной силы и денег. Каждая из этих форм имеет своего изгоя, своего «козла отпущения». С воцарением денег «уже не бесноватый, как это было при порядке, устанавливаемом священством, или неправедный, как это было при порядке, основанном на силе, а нищий, бедняк или номад становится "козлом отпущения"».

Как видим, ценностный разрыв с прежним интернационалом эксплуатируемых изгоев обретает демонстративный характер. К. Маркс воспел пролетарскую номаду – экспроприированного изгоя промышленного гетто, не имеющего отечества. Аттали именно этого изгоя считает «козлом отпущения», противопоставляя ему альтернативную номаду мировой финансовой элиты. Эти новые номадические элементы совершили переворот в системе капитализма, заново вернувшись от производительного капитала к спекулятивно-ростовщическому, извлекающему прибыль по формуле:

 

Δ – Δ | (деньги – новые деньги),

 

минуя промежуточную товарную форму классического капитализма:

 

Δ – Т – Δ | (деньги – товар – новые деньги).

 

Тем самым нам раскрывается, уже в ретроспективе, социо-культурная подоплека классического капитализма. Буржуа классической предпринимательской эпохи, как это подчеркнул В. Зомбарт, сочетал противоположные черты. Риск, азарт, раскованное воображение и поиски удачи изобличают черты, отражающие «архетип диаспоры». Но наряду с ними устойчивую мотивационную структуру образуют и противоположные черты: дух бережливости и скопидомства, неприятие крайностей эмансипаторского вольнодумия, отвращение к социокультурным экспериментам, к воинственной артистической или революционно-политической богеме.

Не случайно М. Вебер связал дух производительного капитализма с протестантской этикой. Протестантизм не только создал установки неуставной секуляризованной аскезы, связанной с моралью сбережения (именно эта мораль уберегла предпринимательскую прибыль от непроизводительного гедонистического употребления и направила ее на инвестиции). Он способствовал наряду с национализацией религии – обретением ею независимости от папистского мондиализма, национализации самого класса предпринимателей, переставшего чувствовать себя безответственной диаспорой в собственном отечестве, что было характерно для старого ростовщического капитала.

И вот теперь, в конце XX века, капитализм, судя по многим признакам, возвращается в свою архаическую, спекулятивно-ростовщическую фазу, когда прибыль добывается не в процессе расширяющегося производства товаров и услуг, а преимущественно с сфере манипуляций с фиктивным капиталом и финансовыми «накрутками». В этом контексте наглядно раскрывается драма современной России, задумавшей «вернуться в капитализм» именно в тот момент, когда он из производительного и национально ответственного превращается в спекулятивно-ростовщический и компрадорский, рассматривающий торговлю национальными интересами как одно из самых прибыльных предприятий.

Такой капитализм, по сути уже ничего не производящий, во всяком случае для основной массы населения, ориентированный исключительно на спрос зажиточных нуворишей, занимается проеданием тех богатств природы и культуры, которые сам он не создавал, а получил готовыми от прежней, производительной эпохи. Психология этих новых буржуа воспроизводит наиболее одиозные установки свободной от местных традиций, безответственной и хищной диаспоры, которая находит свое отечество там, где находятся ее банковские счета.

Это превращение производительного капитализма в паразитарно-спекулятивный, ростовщический, становится одним из главных факторов современной мировой нестабильности. Судьбы мира, по сути дела, зависят от того, успеет ли человечество найти эффективную альтернативу этому капитализму до того, как он в своем паразитарном утверждении окончательно опустошит кладовые природы и культуры и подорвет саму базу цивилизованного человеческого существования.

Уже сегодня из-за своего последовательного инвестиционного «воздержания» (он предпочитает вкладывать деньги не в производство, а в финансовые спекуляции), он довел не только до морального, но и до физического износа основные фонды, транспортную инфраструктуру и другие базовые компоненты промышленной цивилизации и тем самым подвел Россию к нескончаемой серии все более масштабных, опасных для всего живого технологических и экологических катастроф.

Но аналогичная деятельность осуществляется мировой финансовой олигархией – этой диаспорой постпроизводственной фазы капитализма – в планетарном масштабе. Источником ее сверхдоходов являются новые виды денежной ренты – «управление государственными долгами, эмиссия денег, финансовые услуги, депозитно-кредитные операции, аудиторские и юридические услуги, международная торговля, наркобизнес, естественные монополии, энергетика, использование новых технологий. Остальные сферы деятельности, в которых механизмы рыночной конкуренции устраняют возможность получения монопольной сверхприбыли, меньше привлекают транснациональный капитал и осваиваются в основном национальными деловыми кругами...

В целях согласования интересов мировой олигархии и национальных интересов наиболее развитых стран была разработана, в сущности, расистская теория «золотого миллиарда», согласно которой обеспеченное существование на планете может быть гарантировано только для миллиарда человек из наиболее преуспевающих стран, в то время как остальным странам уготована жалкая участь сырьевого придатка и поставщика дешевого человеческого материала для обслуживания интересов транснационального капиталам.

Теория «золотого миллиарда», освящающая реальные хищнические практики мировой финансовой диаспоры, знаменует новую форму ревизии христианского универсализма – идеи единой общечеловеческой судьбы, общечеловеческой перспективы. Перед нами – реанимированная концепция «избранного народа», под которым отныне понимается осознающий свою идентичность и сберегающий свои деликатные тайны от обреченного большинства планеты ансамбль развитых стран, всё более согласовывающих свою авгурову политику.

Планетарное большинство человечества на наших глазах становится жертвой политики новых «огораживаний», напоминающих бесчеловечную практику XVII века в Англии в отношении сгоняемых с земли несчастных крестьян. Постпроизводительный капитализм уже не зовет человечество в заманчивые дали единого постиндустриального общества, а строит его исключительно для избранного меньшинства планеты, намеренно отгораживающегося от обреченного мирового гетто.

Как пишет Ж. Аттали, Европа срочно нуждается в новой Берлинской стене перед демографическим наплывом с Юга, а также из постсоциалистического пространства. «Будут введены квоты и определенные ограничения в отношении права на гражданство и собственность. Иностранцы будут подвергаться остракизму в социальной сфере...»

 Как разительно изменилась лексика просвещенного Запада, с тех пор как он из обороняющегося превратился в победителя в «холодной войне»! Берлинская стена из символа зловещих практик социализма превратилась в законный инструмент западной профилактики в отношении мировых изгоев, а неотчуждаемые права и человека, и гражданина объявлены монополией новой расы господ.

  

К содержанию:  Политология Западная и Восточная традиции: Учебник для вузов

 

Смотрите также:

 

Учебник по политологии

 

...науки после 1945 г. Эксперты ЮНЕСКО. Американская политология....

Политология в США ориентируется преимущественно на прикладные эмпирические исследования.

bibliotekar.ru/istoria-politicheskih-i-pravovyh-…

 

Становление политической науки. Начало политической науки во Франции...

Однако постепенно американская политология сосредоточилась на конкретно-эмпирических исследованиях деятельности правительственных институтов и политического поведения людей.

bibliotekar.ru/istoria-politicheskih-i-pravovyh-…

 

ФРИДРИХ ЭНГЕЛЬС. Политология и социология. Происхождение семьи...

Политология и социология. Происхождение семьи, частной собственности и государства. Фридрих Энгельс.

bibliotekar.ru/engels/

 

...государство и политику породило новую отрасль знаний — политологию...

§ 1. Введение. Стремление ряда ученых научно постичь государство и политику породило новую отрасль знаний — политологию (политическую науку)...

bibliotekar.ru/istoria-politicheskih-i-pravovyh-…

 

Теория государства и права в системе юридических наук и ее соотношение...

В свою очередь, политология использует положения и выводы теории государства и права по вопросам понимания политической власти и государства, функций и механизма государства...

bibliotekar.ru/teoria-gosudarstva-i-prava-1/3.htm

 

Политическая наука стремится стать наукой, опирающейся на достоверные...

В настоящее время история политических и правовых учений представляет собой историческую часть не только философии права, но и политологии.

bibliotekar.ru/istoria-politicheskih-i-pravovyh-…

 

Административно-государственное управление в странах Запада: США...

Для студентов, обучающихся по направлениям и специальностям «Политология», «Государственное и муниципальное управление», «Юриспруденция».

bibliotekar.ru/administrativnoe-pravo-7/index.htm

 

...Арон. В отличие от специальной науке о политике - политологии...

В отличие от специальной науке о политике - политологии - политическая философия рассматривает эти принципы в мировоззренческом плане и соотносит их с философскими...

bibliotekar.ru/filosofiya/119.htm

 

Понятие режим. Понятие государственно-политического режима....

Небезынтересно, что в политологии эта проблема исследуется в относительно более широком ракурсе как весь политический режим, в то время как в конституционном праве...

bibliotekar.ru/konstitucionnoe-pravo-1/113.htm

 

ФИЛОСОФИЯ. Учебник по философии

Область научных интересов - политическая философия, политология. Грязное Александр Феодосиевич - доктор философских наук...

 

Выдающаяся роль в критике кейнсианства и в разработке...

Круг исследовательских интересов Ф. Хайека необычайно широк - экономическая теория, политология, методология науки, психология, история идей.

bibliotekar.ru/economicheskaya-teoriya-3/81.htm

 

Научный менеджмент» в США, лидером которого был Ф.Тейлор, является...

Его огромное наследие, включающее работы по социологии и политологии, религии и экономике, методологии науки, проникнуто сравнительно-историческим подходом.

bibliotekar.ru/menedzhment-2/120.htm

 

Концепции плюралистической демократии. Морис Ориу. Основное внимание...

К середине столетия институционалистические концепции заняли господствующее положение во французской политологии (это отразилось и на учебных планах университетов...

 

Последние добавления:

 

 Педагогика

Деловая психология