Вся библиотека >>>

Содержание книги >>>

 

Русская история и культура

«МЫ ОТ РОДА РУССКОГО...»

Рождение русской дипломатии


Андрей Николаевич Сахаров

 

11. «Иде Ольга въ Греки»

 

Смутная пора наступила после 945 года для Киевского государства. Наследнику престола было около пяти лет, рядом с ним стояла вдова Игоря Ольга, которая опиралась на великокняжескую дружину, на славных Игоревых воевод во главе со Свенельдом, Асмудом и другими. Отложилась древлянская земля, и древлянские бояре прислали в Киев послов с дерзким предложением к Ольге — стать женой их киязя Мала.

Выявилось, что система полюдья, осенних регулярных объездов князем и его боярами русских весей и градов таит в себе серьезную опасность. Рост княжеских аппетитов вызывал протесты со стороны еще недавно подчиненных  Киеву славяно-русских племен,

Конец 945-го и значительная часть 946 года прошли в тяжелой борьбе с древлянами. Летопись показывает, что Ольга не сразу двинулась в поход против погубителей своего мужа. Осенью, еще по открытой днепровской воде древляне приплывали в ладьях в Киев на переговоры, и лишь позднее, уже в 946 году, собрав силы, киевская княгиня двинула войско в древлянскую землю. Произошло это либо поздней весной, либо в начале лета, потому что и зимой по глубоким древлянским снегам, и весной по поплывшим дорогам весьма трудно было вести военные действия. Да и летопись указывает на долгое время войны. «И стоя Ольга лето»,— сообщает она. И еще: упрекая древлян за то, что не сдаются они н затворились в Искоростеие, она говорила им через своих послов: «Что хочете доседети (до чего хотите досидеться)? А вси грады ваши предашася мне, и ялися по дань и делають нивы своя и земле своя». А это указывает на летнее время, период полевых работ.

Дело решилось не сразу. Потребовалось сражение, а котором, по преданию, принял участие и малолетний Святослав, метнувший свое детское копье в сторону древлян.

В ожесточенном бою древляне были разбиты. Их города предались победителям, и город Искоростень после долгой осады был сожжен, часть жителей уведена а плен, на остальных возложена «дань тяжька». И тут же, в древлянской земле, в этом же 946 году Ольга, двигаясь с дружиной и со своим сыном от города к городу, от стана к стану, уставила «уставы и уроки. Отныне сбор даней и налогов был упорядочен, посажены представители великокняжеской администрации,— пришел конец и произвольным поборам, жертвой которых пал, в конце концов, Игорь. Это был конец полюдья и начало организованной системы обложения налогами русской земли.

В 947 году эта линия, толчок которой дало восстание древлян, продолжалась.

Летопись сообщает, что Ольга отправилась вместе со Святославом в Новгород. Р1дя по Мете и по Луге, она вновь устанавливала «оброки и дани». Устраивались погосты — места сборов налогов в пользу великокняжеской казны. И здесь внедрялась великокняжеская администрация —все эти огнищане, тиуны и прочие, кого мы встречаем позднее уже в «Русской правде» в качестве феодальных управителей.

Таким образом, около двух с половиной лет потребовалось киевскому правительству для ликвидации последствий древлянского восстания, для введения новой системы управления Русской землей, для ее полного утишения.

В эти годы Ольге, конечно, было не до внешней политики,  не до последнего договора  Руси с греками.

Бурные события за это время произошли и в Византии. 15 декабря 944 года, т. е. через три месяца после выработки текста русско-византийского договора, в котором были упомянуты в качестве императоров Византии Роман I Лакапин и его два сына-соправителя Константин и Стефан, Роман I был свергнут с престола своими сыновьями и отправлен в ссылку на Принцевы острова, в тамошний монастырь. Но братья недолго удержались на престоле. Против узурпировавших власть Лакапинидов (Романа и его сыновей), которые еще с 20-х годов X века отодвинули в тень, а потом и полностью заслонили собой Македонскую династию, ее представителя на троне Константина VII Багрянородного, сына Льва VI и внука Василия Македонянина, назревал заговор. 15 января 945 года сторонники Константина VII совершили новый государственный переворот и отправили сыновей Романа I Лакапина в тот же монастырь, на те же Принцевы острова, где находился их отец.  Константин VII  после долгих лет отрешения от престола в возрасте сорока с лишним лет стал, наконец, императором-автократором.

В то время, как Ольга боролась с древлянами и проводила свои административные реформы, Константин VII приступил к управлению государством и обнаружил его тяжкое положение.

В междоусобной борьбе государственный аппарат был расшатан. Арабы со всех сторон теснили Византию. Многолетняя война с критскими арабами, несмотря ил ряд морских экспедиций, не принесла ощутимых успехов.

В 948 году умер свергнутый с престола Роман I, и тем самым была подведена черта под его весьма неудачным для правящей византийской верхушки царствованием.

Теперь, на исходе 40-х годов, и К::ез, и Константинополь вновь обратили взоры друг к другу.

Договор 944 года продолжал действовать, и русские воины исправно несли свою союзническую службу в составе императорских войск, посылаемых на Крит; русские гарнизоны размещались в пограничных с Арабским халифатом крепостях, создавая заслон против арабского давления с юго-востока. И все это происходило у?ке во время правления Константина VII и регентства Ольги.

И все-таки полной ясности во взаимоотношениях двух стран не было. В те времена смена правительств автоматически означала и прекращение действия дипломатических отношений между странами. Формально так и произошло. И все же не совсем. Константин VII, несмотря на то, что он был полностью заслонен Лакапа-индамн, тем не менее официально с 911 года занимал императорский престол. И Ольга не была новым человеком Б киевской правящей верхушке: в состазг Игорев.э посольства в Константинополь в 944 году находился Иску сев.и,  имевший  титул  посла  великой  княгини  Ольпт.

Его имя стояло и в конце договора. Так что, кажется, особой необходимости в переутверждении договора не требовалось. Да и союзные действия Руси по отношению к Византии в конце 40-х—начале 50-х годов подтверждают это мнение. Смена руководства произошла, а договор продолжал действовать.

Интересно, что такая же ситуация сложилась и после смерти князя Олега в 912 году. В этом же году умер и Лев VI. Ушли из жизни оба создателя русско-византийского договора 911 года, и тем не менее договор при новых властителях — князе Игоре и Константине VII — перезаключен не был, потому что формально и Игорь, и Константин являлись верховными правителями своих стран при Олеге и Льве VI. И очередной договор был заключен лишь после русско-византийской войны, в 944 году.

Однако уже с начала 50-х годов возникла острая необходимость в новых дипломатических контактах двух государств.

Перед Византией стоял вопрос об активизации борьбы с арабами, и Константин VII предпринял энергичные дипломатические и военные усилия в поисках союзников и на Западе, и на Востоке, а также для нейтрализации одних арабских противников и умиротворения других. Из Константинополя к германскому королю Оттону I во второй половине 40-х годов Константин VII отправил посольство. Он добивается дружбы у владыки Кордовы, пытается замирить сицилийских арабов и египетского правителя ал-Мансура. Беспокоят в это время Константина VII и отношения с Русью, Хазарией, печенегами. Печенеги требовали за помощь против Хазарии все новых и новых платежей; от Руси подозрительные греки ожидали новых нападений, в то же время русское войско было необходимо Византии для новых походов против закавказских вассалов халифата.

Прежний   уровень   отношений   не   удовлетворял   и Русь. Со времени ее «дипломатического признания» в 860 году прошло почти сто лет. Многое за это время было достигнуто, но многое не удовлетворяло киевский двор. По-прежнему империя была недосягаема для Руси с точки зрения международного престижа; Византия свято оберегала свое исключительное политическое и религиозное положение. Согласно византийской концепции власти, император являлся наместником бога на земле и главой всей христианской церкви. И никто из иностранных правителей не мог встать вровень с византийским императором. Одна из главных целей любой встречи императора с иностранными представителями заключалась в том, чтобы четко установить расстояние, которое отделяло бы гостя от хозяина. Все это находило отражение в титулах, почетных эпитетах, прочих знаках достоинства, которыми Константинополь наделял иностранных правителей.

Изменить этот устоявшийся веками порядок можно было только силой, и Русь частично преуспела в этом, поднимая от десятилетия к десятилетию уровень своих дипломатических отношений с империей, совершенствуя русско-византийские договоры, борясь за более почетную тптулатуру русских князей.

Но основная борьба и здесь была еще впереди, и вопросы, государственного престижа не могли не занимать правительство княгини Ольги.

Наконец, с каждым десятилетием все более определенно в отношениях Руси и .империи возникал вопрос о крещении руссов. И поднимали его, естественно, с надеждой извлечь из этого политические выгоды обе стороны.

Византия давно уже, как мы видели, пыталась крестить Русь, стремясь использовать христианизацию в целях усиления своего политического влияния. Но и Русь старалась использовать христианизацию, проведенную   видными   греческими   церковными   иерархами, для возвышения собственного государственного престижа. При этом Русь старалась всячески оберечь свой государственный суверенитет. К тому же на Руси еще сильно было язычество, и языческая партия упорно выступала против приобщения страны к миру христианских государств.

Попытка крестить Русь в 60-е годы окончилась неудачей,

Если Аскольд и Дир действительно приняли крещение и допустили в свою землю христианских миссионеров после русско-византийского договора 60-х годов IX века, то позднее следы этого исчезли, так как оба они погибли под мечами языческой дружины Олега, захватившей в 882 году Киев.

Но христианство, как средство приобщения к политическим международным высотам, манило. Христианский-владыка Болгарии уже носил титул царя, христианизированное Франкское государство называли империей в Византии. К тому же феодализирующаяся верхушка Руси уже понимала все выгоды христианства для усиления своих классовых позиций внутри страны.

И не случайно в 911 году русских послов в Константинополе водили по христианским храмам и приобщали к православным святыням, не случайно в договоре 944 года русские христиане полноправно представлены наряду с язычниками и упоминается церковь святого Ильи в Киеве, А ведь речь шла о верхушке киевского общества, о «лучших боярах», княжеских «мужах», которые, в отличие от Игоря, клялись в верности договору на кресте.

Так вопрос о крещении оставался открытым и не мог не волновать обе стороны; он питал и великодержавные имперские замыслы Константина VII, и честолюбивые престижные намерения княгини Ольги.

Все это делало остро необходимым появление в Константинополе нового русского посольства.

И вот под 955 годом русская летопись сообщила: «Иде Ольга въ Греки».

Сама русская княгиня двинулась в Константинополь для обсуждения с византийским императором Константином  VII   Багрянородным   волнующие   Русь   вопросы.

Этот случай, конечно, в истории страны был чрезвычайным; на сей раз в Византию шло не простое посольство, пусть даже и очень пышное, как при Игоре,— в путь отправлялась сама владетельная особа. Такое совершалось впервые.

После слов «Иде Ольга въ Греки» летописец записал: «И приде Царюгороду. Бе тогда царь Костянтин, сын Леоновъ». Под пером древнего автора все выглядит легко и просто: собралась, села в ладью и приплыла в Суд — константинопольскую гавань.

Но в жизни такой простоты, конечно, быть не могло. Можно лишь представить, сколько времени между Киевом и Константинополем продолжались переговоры по поводу появления Ольги в Византии, сколько посольств или легких гонцов побывало в те дни в обеих столицах. А если учесть, что путь между ними был неблизкий, то и весь ход переговоров наверняка был длительным и упорным.

Мы не знаем, кто был инициатором этого приглашения, как обговаривался церемониал пребывания русской княгини в Византии, но то, что вопросы эти действительно существовали, ясно как из летописных данных, так и византийского источника.

Случилось так, что один и тот же сюжет — появление Ольги в Константинополе и ее переговоры там — был довольно подробно описан и в «Повести временных лет», и в книге «О церемониях», принадлежащей перу все того же Константина VII.

Наставляя своего сына, как принимать иностранных послов, в том числе и владетельных особ, он описал приемы русской княгини в среду 9 сентября и воскресенье 18 октября. А эти числа приходятся на данные дни лишь в 94G и 957 годах. 946 год был заполнен для киевской княгини делами, исключающими ее визит в Константинополь в это время. Датировка 957 годом, видимо, и является точной в отличие от русской летописной, которая называет 955 год.

Правда, некоторые историки высказывали мысль о двукратном путешествии Ольги в Константинополь, но эта гипотеза вряд ли состоятельна, поскольку она противоречит самой сущности борьбы русской великокняжеской власти за более высокий государственный престиж. Политическая суета с поездками в Константинополь через два года не оправдана никакими государственными интересами Руси. Итак, одно путешествие. В 957 году. Если учесть, что в это время Святославу было около 15—17 лет, можно предположить, что и сама  великая   княгиня  была  еще достаточно  молода.

Обычно русские караваны появлялись в Константинополе с началом навигации. Но думать, что Ольга уже весной, в неустойчивую погоду поспешила в Константинополь, нет никаких оснований. Скорее всего, русская флотилия вошла в бухту Золотой Рог, в Суд, как ее называли на Руси, в конце нюня — начале июля 957 года.

Будем думать, что в погожий летний день флот Ольги появился на константинопольском рейде.

Посольство Игоря меркнет по сравнению с пышностью посольства его жены. Только состав самого посольства {а лучше сказать, не посольства, а миссии главы государства), свиты насчитывал свыше ста человек. Это видно из того списка, по которому руссы получали в Византии содержание и который сохранился в записях Константина VII. В свиту Ольги входили 8 ее приближенных, знатных киевских бояр или родственников, 22 «апокрнсиария», под которыми греки разумели титульных представителей от русских князей и знатных бояр, как и в случае с посольством Игоря, 44 торговых человека, люди Святослава, священник Григорий, 6 человек из СБИТЫ <;апокрисиариев:>, 2 переводчика, а также приближенные женщины княгини.

Особо выделялась таинственная фигура анепсия, как называли этого человека греки, причем указали, что он является родственником Ольги. В списке посольства он идет на втором месте после Ольги.

По мнению советских византинистов, всего вместе с Ольгой прибыло в Византию около тысячи человек, считая охрану, корабельщиков, челядь и т. д. Состав посольства, его количество, участие в нем главы киевского правительства указывали на его исключительные цели.

И вот этот огромный флот явился в виду Константинополя во всем своем великолепии.

Однако дальше дело застопорилось. Уже впоследствии, возвратившись к себе «а родину и принимая там греческих послов, которые явились в Киев с просьбой о военной помощи со стороны Руси, Ольга, по словам летописца, бросила послу раздраженную фразу: «Аще тн, рьци (передай), тако же постопши у мене в Почайне, яко же азъ в Суду, то тогда ти дамъ». Ольга насмешливо предлагала императору для получения военной помощи постоять в почайновской гавани на Днепре столько, сколько она прождала, ожидая приема у него, в бухте Золотой Рог.

Первый прием княгини у императора состоялся 9 сентября, когда обычно русские карааэны уже собирались в обратный путь. А это значит, что княгиня простояла «в Суду* около двух с половиной месяцев. Конечно, нет оснований считать, что Ольга и ее штат находились все это время на кораблях, В этом не было необходимости. На берегу имелось подворье святого Маманта, и Ольга могла ожидать приема там, а слова насчет того, что она стояла «в Суду», надо понимать чисто условно. И  все же два с лишним  месяца русская влиятельная особа, прибывшая во главе столь пышного посольства, должна была ждать. Чего? И почему это ожидание вызвало столь сильное раздражение в Киеве, что под вопрос даже были поставлены военно-союзные отношения двух государств?

Прием иностранного посольства в Константинополе обычно проходил по заранее отработанному ритуалу. Вероятно, и в канун прибытия русской княгини в Византию на этот счет были проведены определенные переговоры о том, на каком уровне- будет принято посольство, как пройдет прием и т. д. И все-таки налицо дипломатический казус: Ольгу не принимали до 9 сентября. Не принимали, или она сама не желала являться во дворец?

Ответ на этот вопрос мы можем получить, как это ни парадоксально, у самого Константина VII, описавшего подробно ее прием 9 сентября.

Поначалу аудиенция проходила так, как это обычно было принято в отношении иностранных правителей или послов крупных государств. Император, сидя на троне в роскошном зале Магнавре, обменялся с Ольгой через логофета1 церемониальными приветствиями. Рядом с императором находился весь состав двора. Обстановка была чрезвычайно торжественная и помпезная.

В тот же день состоялось еще одно традиционное для приемов высоких гостей торжество — обед, во время которого присутствующих услаждали певческим искусством лучшие церковные хоры Константинополя; здесь ле давались различные сценические представления. Но наряду с этим имелись и отступления от принятых традиций, обозначились нарушения незыблемого византийского дипломатического ритуала, которые были совершенно невероятны, особенно при Константине VII — их ревностном блюстителе.

В начале аудиенции, после того как придворные встали на свои места, а император воссел на «троне Соломона», завеса, отделявшая русскую княгиню от зала, была отодвинута, и Ольга впереди своей свиты двинулась к императору. В этих случаях обычно иностранного представителя подводили к тропу два евнуха, поддерживавшие подходящего под руки. Затем иностранный владыка или посол совершал праскипеспс — падал ниц к императорским стопам. Во время приема киевской княгини этот порядок был изменен. Ольга одна, без сопровождения, подошла к трону, не упала перед императором ниц, как это сделала ее свита, а осталась стоять и стоя же беседовала с Константином VII.

Затем Ольгу отдельно приняла императрица, которую русская княгиня приветствовала лишь легким наклоном головы. В ее честь был устроен торжественный выход придворных дам; беседа русской княгини с императрицей проходила через препозита *.

После небольшого перерыва, который Ольга провела в одном из залов дворца, состоялась ее встреча с императорской семьей, что пе имело прецедента во время приемов обычных послов. «Когда император воссел с ав-густою и своими багрянородными детьми,— говорится в «Книге о церемониях»,— княгиня была приглашена из Триклина Кентурия и, сев по приглашению императора, высказала ему то, что желала». Здесь, в узком кругу императорской семьи, Ольга и повела речь о том, ради чего прибыла самолично в Константинополь.

Такую практику личных бесед также не предусматривал дворцовый церемониал. Обычно послы беседовали с императором стоя. Право сидеть в его присутствии считалось чрезвычайной привилегией н предоставлялось лишь высоким коронованным особам, причем для них ставились низкие стулья.

В тот же день состоялся парадный обед, перед которым Ольга опять вошла в зал, где на троне восседала императрица, и вновь приветствовала ее легким поклоном.

Во время обеда Ольга сидела за императорским «усеченным столом» вместе с достами — придворными дамами высшего ранга, которые пользовались правом находиться за одним столом с членами императорской семьи. А в соседнем зале высшие чины посольства — мужчины —- обедали вместе с императором.

За десертом русская княгиня вновь оказалась рядом с императором Константином VII, его сыном Романом и другими членами императорской семьи.

И во время второго приема, 18 октября, Ольга сидела за одним столом с императрицей н ее детьми. Ни одно обычное посольство, ни один обыкновенный посол такими привилегиями в Константинополе не пользовались.

И еще одна важная деталь. В Константинополе, как правило, устраивали торжественные приемы двум-трем посольствам одновременно. На сей раз руссы были в одиночестве и во время первого, и во время второго визита; это тоже было неспроста,— русская миссия получила определенную привилегию.

Итак, слишком много было отступлений от правил, слишком много нарушений веками устоявшегося церемониала. Все это превратило русское посольство в экстраординарную миссию. Как это произошло, если церемониал играл огромную роль во внешнеполитической жизни средневековых государств? Можно вспомнить, как в XV — XVII веках русские послы за рубежом и иностранные миссии в России неделями вели переговоры о том, встанет ли иностранный государь при вопросе о здоровье русского монарха или задаст его сидя, снимет при этом шляпу или нет; особо и в Москве, и за рубежом — в Вене, Париже, Лондоне, Кракове — оговаривалась последовательность тостов за здоровье монархов, их жен и наследников во время торжественных обедов. Русские дипломаты при иностранных дворах упорно настаивали на том, чтобы им не устраивали официальных приемов до представления главе государства и чтобы во время этих приемов, отпусков, обедов не было в зале иных посольств. Случалось, что дело доходило до курьезов: русские послы грозили отъездом, если иностранные правители нарушали принятый между государствами дипломатический этикет. Известен случай, когда в XVI веке русский посол в Ватикане отказался целовать туфлю папы римского, что делали послы других христианских государств; разгорелся скандал, и русского дипломата насильно заставили совершить унижающую Русское государство процедуру, о чем он с возмущением доносил в Москву. Так же внимательно в отношении церемониала вели себя и иностранные дипломаты при русском дворе.

Знание жесткой церемониальной схемы византийского двора, а также будущего развития дипломатического этикета подсказывает нам, почему столько времени Ольга и ее люди провели «в Суду» и за два месяца не удосужились попасть к императору: шла напряженная борьба по поводу церемониала приема русской княгини в императорском дворце.

Именно в эти недели обговаривались все детали первого визита, характер приема, порядок обедов, встреч с императором и императрицей, именно в эти недели рождались все те отступления от общепринятых норм в пользу русской княгини, которые отчетливо просматриваются в течение всего дня 9 сентября, да и 18 октября тоже. Можно только представить себе, сколько упорства, изобретательности, знания дипломатического этикета проявили и русские и византийские дипломаты, вырабатывая ритуалы приемов Ольги во дворце. По существу шла борьба за политический престиж Древнерусского государства, подкрепленный силой русского оружия и утвержденный договорами Руси с греками.

Ольга хорошо сознавала, что в ее руках находился прекрасный дипломатический козырь — возможность оказать империи помощь в борьбе с арабами и с хазарами в Крыму и Северном Причерноморье, и этот козырь руссы использовали в полной мере, хотя на это и ушло два с лишним месяца.

Греческий источник отмечает, что во время первого визита главная беседа проходила уже после официального приема, когда Ольга осталась в кругу императорской семьи; там она высказала Константину VII и императрице Елене «то, что желала». Но вот вопрос: что же желала княгиня и какова была главная цель ее визита в Константинополь? Что она требовала взамен русских воев, которых просил император в преддверии новых походов против арабов? Высокий уровень приема? Несомненно. Но сам этот прием был лишь средством к каким-то более основательным претензиям. Но к каким?

II тут мы должны вернуться к фигуре таинственного анепсня, родственника Ольги, который занимал в иерархии русского посольства второе за княгиней место и которому византийцы положили содержание, резко выделявшее его среди состава русской миссии. Об этом инкогнито давно уже строились догадки ученых, и лишь совсем недавно было высказано предположение: а уж не скрывался ли за этим непонятным титулом молодой русский наследник престола — князь Святослав Игоревич? Это предположение не развивалось, но оно, на наш взгляд, достойно  того, чтобы поговорить о  нем особо.

Кажется, Русь в своих отношениях с Византией добилась многого из того, чего в свое время добивались от нее другие крупные государства. И лишь одного она не получила от империи — династического брака с императорским домом, что сразу невероятно возвышало государство  в  тогдашнем  мире.  В  свое время  добивались

этого права хазары, отдавшие свою принцессу в желы сыну Льва IV, будущему императору Константину V. Позднее болгарский царь Петр взял себе в жены принцессу Марию, внучку Романа I Лакапина.

В своих трудах Константин VII резко осудил за это предшественников, посчитав, что они нанесли значительный ущерб престижу великой империи. Но он умолчал о том, что в поисках союзников константинопольский двор не раз еще обращался к идее династического брака с империей франков, Германским королевством. И вот теперь Русь просила, возможно и требовала, руки одной из дочерей Константина VII для молодого Святослава.

Два обстоятельства подтверждают эту гипотезу. Во-первых, то раздражение, которое буквально в это жвремя высказал Константин VII в адрес Руси. Не надо, писал он, идти навстречу варварам в их просьбах о заключении брачных уз с императорским домом, не надо удовлетворять их требования, <;как часто случается*, о предоставлении им императорских одеяний, венцов пли других знаков отличия. Среди «варваров1» Константин называет хазар, венгров и Русь — исторических противников Византии в 20—60-е годы X века. Создается впечатление, что эти слова наппелны по горячим следам событий, будто еще вчера в императорском дворце, в уютной гостиной, в кругу высокой семьи Ольга вела беседу о браке своего сына с молодой Феодорой, дочерью Константина VII и Елены. Императорская чета упиралась. Для чванливых греков Русь еще не была ми-розой державой, как, скажем, империя франков пли Германское королевство, с которыми Византия сама стремилась заключить династический союз. Не была она и как Хазарня, пославшая на спасение Константинополя 40 тысяч всадников против наступавших аваров и персов, тем прочным, безоговорочным, долговременным союзником, которому кроме золота было заплачено и династическими узами. Языческая тогда Хазария отправила свою принцессу в Константинополь, и та, крестившись, стала женой будущего византийского императора.

С Русью было по-другому. Десятилетиями ома являлась и другом, и врагом, вырывая у империи политические уступки силой, И зот теперь она требовала по-роднения с императорским домом, что стремительно возвысило бы ее внешнеполитический престиж, выделило среди прочих сопредельных стран.

Вежливо и льстиво отклоняли греки эти непомерные, по их мнению, претензии северного соседа. А на подворье святого Маманта мучился неизвестностью молодой Святослав — пылкий, честолюбивый, гордый, и можно себе представить, как, возвратившись после переговоров во дворце, Ольга, возмущенная, раздосадованная, оскорбленная, рассказывала о своей неудачэ сыну и как тот, распаляясь, клял греков за гордыню и пренебрежение. Можно думать, что после этой беседы завязался новый сложный, во многом личный узел противоречий между молодым Святославом и Византийской империей.

Второе обстоятельство прямо вытекает из этого оскорбления.

Порой мы в наших размышлениях о прошлом не обращаем внимания на обычные человеческие чувства, страсти, борения характеров, человеческие комплексы. Между тем, не учитывая всего этого, трудно и порой невозможно воссоздать истинное лицо эпохи, потому что оно, это лицо, складывается из единиц, десятков, сотен отдельных человеческих лиц, характеров, настроении. Потому и неопровержим исторический материализм, великое учение К. Маркса и Ф. Энгельса об общественно-экономических формациях, что он дает нам понимание человеческой личности, человеческого коллектива, их поведения на основе материальных условий существования,   во   взаимосвязи    экономических,    духовных и психологических начал. Но это значит, что роль личности не сбрасывается со счетов истории, а, напротив, требует к себе пристального, «индивидуального* внимания, тем более личности, которая порой аккумулирует настроения большой группы людей...

Поразительно, но вся жизнь Святослава, как мы ее знаем по русской летописи, по византийским источникам, явилась в виде одного сплошного вызова византийской империи, вызова яростного и бескомпромиссного, ставшего его славой и его трагедией.

Все свои походы, едва взявшись за оружие и возглавив киевскую дружину, он направил в конечном итоге на борьбу с империей.

Наивно было бы думать, что это борение объяснялось лишь личными чувствами Святослава. За противоборством двух стран стояли общие их социально-экономические и политические интересы, закономерности общественного развития. Но Святослав внес в него столько страсти, столько невероятной энергии, столько бескомпромиссности, что лишь собрав все силы Византия сумела сокрушить русское войско и войска союзников Руси.

Начав борьбу против Византин в Северном Причерноморье, в Крыму, потом на Балканах, потом захватив почти все европейские владения Византин и поставив даже вопрос об уходе греков из Европы в Малую Азию, Святослав потерпел затем ряд серьезных военных неудач. Но снова и снова судьба поднимала его против империи, и, уже возвращаясь почти без войска на родину в суровую зимнюю пору 971 года, он еще мечтал вернуться и отвоевать утраченное.

Он и сгиб в 972 году на порогах под ударами печенегов, купленных византийским золотом, хотя греки и обещали ему свободный проход в Русь.

На днепровских порогах руками печенегов византийцы разделались со своим, возможно, самым страшным, самым опасным врагом за последнее столетие. По существу, всю свою самостоятельную политическую и военную жизнь Святослав посвятил  борьбе с Византией.

Откуда такая страсть, такое постоянство? И мы вновь и вновь возвращаемся к загадочной фигуре анеп-сия, к долгой беседе Ольги с Константином VII и его женой, к раздраженной реакции императора на требования Руси, настаивающей на династическом браке, и еще и еще раз приходим к мысли, что 9 сентября 957 года императорская семья отказала Руси в родственных связях, нанеся и Ольге, и Святославу смертельное оскорбление.

Но не только об этом просила Ольга в обмен на подтверждение русско-византийского договора 944 года и в первую очередь статей военно-союзного характера. Речь шла и о крещении русской княгини. И не просто о крещении, а о таком политическом акте, который бы в этой, казалось бы, чисто религиозной сфере содействовал возвышению политического престижа Руси, престижа самой русской княгини.

В это время не могло еще быть речи о крещении всей Руси: слишком велика была языческая толща. И хотя христианство медленно, но верно пробивало себе дорогу среди русской правящей верхушки, час его еще не пробил. Да и молодой наследник престола, его языческая дружина не выказывали никакого почтения к православным святыням и продолжали величать своих языческих богов во главе с Перуном.

И все-таки к этому времени уже был опыт крещения Болгарии, правитель которой сегодня именовал себя царем — цесарем. В начале 50-х годов X века, незадолго до прибытия Ольги в Константинополь, крестились два видных венгерских вождя Дьюла и Булчу.

Остатки языческой Европы приобщались к христианству с тем, чтобы уже в рамках христианизированных государств вести своп внешнеполитические игры. И копечно, Византия лихорадочно расставляла сети для улавливания не столько душ новых прихожан, сколько для извлечения политических выгод, потому что за спиной константинопольского патриарха стояла светская императорская власть. Она диктовала византийской церкви свои политические решения.

Ольга попыталась сделать первый шаг в этом направлении; о крещении Руси вопрос еще не стоял. 9 сентября она просила императора о личном крещении, причем в присутствии его самого.

Константин VII в своих записях молчит по этому поводу, но русская летопись безыскусно, но красочно передает историю крещения Ольги, которая весьма напоминает старинное предание. И хотя легендарность этой записи трудно отрицать, но за флером легенды, туманной старины вдруг просвечивают тзкие реалистические, такие мирские страсти, о которых, возможно, не подозревал автор летописной записи. <:Азъ погана еемь,— будто бы заявила Ольга императору,— да аще мя хощешн креститп, то крести  мя самъ;  аще ли то не крещуся».

В этой фразе, кажется, отражена вся суть происходящих событий: и император, и Ольга — естественно, каждый в своих целях — шли навстречу друг Другу. Константин VII хотел крестить в Константинополе русскую княгиню и видел в этом свою выгоду. Ольга тоже собиралась креститься, но с одним условием — чтобы ее крестным отцом являлся сам византийский император. Именно так было в случае с Болгарией, когда восприемником болгарского князя Бориса I стал император Михаил, давший ему свое христианское имя.

Во-вторых, Ольга просила, чтобы ей было даровано христианское имя Елены, не в честь жены Константина VII, хотя и в этом совпадении был весьма высокий расчет, а в честь императрицы Елены, матери Константина I, сделавшего христианство официальной религией Римской империи. И наконец, Ольга обратилась с просьбой, чтобы император официально назвал се своей дочерью. Кажется, что это само собой разумеется; если Константин VII выступает в роли крестного отца, то Ольга, естественно,— в роли крестной дочери. Но не об этом речь.

В раннем средневековье такие понятия, как отец, сын, брат, дочь, в отношениях между монархами различных государств были исполнены большого политического смысла. Известны случаи, когда иностранные правители для возвышения своего престижа настойчиво старались получить для детей титул «сына византийского императора».

Так, в VI веке персидский шах Кавад просил у Юстиниана I, чтобы тот -^усыновил» его третьего сына Хосрова, будущего Хосрова I. Шах рассчитывал, что это поможет Хосрову в борьбе со своими братьями за персидский престол. Но ему было отказано, так как греки боялись, что такое «усыновление» обернется для них претензиями  шахской династии на византийский  престол.

Зато император Маврикий стал названным отцом шаха Хосрова II, что в известной степени ослабило длительный натиск персов на владения Византии.

Братьями именовали в империи франкских императоров. К болгарскому царю императоры обращались с титулом «сын». И руссы середины X века прекрасно понимали, что они хотели, к чему стремились, настаивая на титуле «дочь» в применении к титулу русской княгини — архонтиссы.

Судя по летописи, все эти просьбы были удовлетворены: «...И крести ю (ее) царь с патреархомъ... Бе же речено имя ей во крешеньи Олена, якоже и древняя царица, мати великаго Костямтина».

В заключении рассказа о пребывании Ольги в Константинополе сообщается, что император «отпусти ю, карекъ ю дъщерью собе:>.

Любопытно, что слово «дщерь»  встречается в этом же рассказе совсем в другом контексте именно в значении крестной дочери, но на прощальном отпуске Константин VII обратился к Ольге со словом «дщерь», что означало признание за ней определенного внешнеполитического титула. Русская княгиня добилась того, чего добивались до  нее  персидский   шах,  болгарский  царь.

До полного равенства, до титула «брат», «сестра.» было еще далеко, но и этот успех был весьма ощутимым в рамках европейского сообщества государств.

Крещение Ольги состоялось между первым и вторым визитами к императору, т. е. в интервале между 9 сентября и 18 октября 957 года. Мы даже можем догадываться, где это произошло,— в соборе святой Софии — главном храме Византийской империи, что также было не случайно,

Ольга выбрала местом своего крещения основную православную святыню империи, где вел службу и читал свои проповеди сам патриарх. Он же совершил над ней и обряд крещения.

О месте крещения Ольги мы косвенно узнаем и но такой, казалось бы, незначительной детали. На первом приеме во дворце Ольге было преподнесено ее «слеб-ное> — содержание в Константинополе — 500 милиари-сиев на дорогом блюде. Прошло триста лет, и в 1252 году русский паломник из Новгорода Добрыня Ядрсйко-вич, будущий архиепископ новгородский Антонин, увидал в ризнице храма святой Софии драгоценное блюдо, принадлежавшее некогда русской княгине Ольге. «И блюдо велико злато служебное Олгы Руской, когда взяла дань, ходнвше ко Царюгороду, Во блюде же Олжи-не камень драгий, на том же камени написан Христос; от того Христа емлют печати людие на все добро: у того же блюда все по верхови жемчюгом учинено». Что это за блюдо? То ли, на котором Ольге преподнесли 500 милнарнсиев, или какое-то другое, но ясно, что Ольга пожертвовала баснословно ценную вещь в храм святой Софии. Почему такое внимание? Ответ напрашивается сам собой. Это был храм, где русская княгиня принимала крещение. Память о ней жила здесь и через триста лет.

Позади оказались волнения первых недель, позади — переговоры с императором, в ходе которых Ольга потерпела неудачу в стремлении женить своего сына на византийской принцессе, но настояла на почетном крещении, на получении титула дочери императора. С уверенностью можно утверждать, что обсуждались и подтверждение договора 944 года, и дальнейшая реализация военного союза двух государств. И все-таки думается, что стороны остались недовольны друг другом, Ольга и Святослав были оскорблены высокомерным отказом Константина VII в династическом браке, не мигли забыть руссы и унизительно долгого ожидания «в Суду» по приезде в Константинополь. Поэтому не сразу Ольга согласилась предоставить своих воез в помощь Византии. Для продолжения переговоров на эту тему она пригласила императорское посольство к себе в Киев, и оно действительно вскоре туда явилось.

За этот месяц Ольга побывала дважды и у патриарха, и тот вел с ней беседы на религиозные темы \<и заповеда ей о церковномъ уставе, о молитве и о посте, о милостыне и о въздержаньи тела чиста».

Наступил октябрь, приближался конец навигации, и русская   флотилия  стала   готовиться  в  обратный  путь.

18 октября состоялся прощальный прием Ольги. Именно там император нарек се своей дочерью, преподнес ей прощальные дары — золото, серебро, драгоценные сосуды, дорогие ткани. В ответ он получил обещание русской княгини прислать ему дары из Киева и оказать военную помощь.

Затем был прощальный прием у патриарха, и снова состоялась беседа, и снова он излагал новообращенной христианке основы православного вероучения. Она  же жаловалась ему, молила: «Людье мои пагани и сын мой, дабы мя богъ съблюлъ от всякого зла».

Ольга была весьма озабочена тем, как встретят ее обращение в христианство на родине. Еще не забылись периые попытки христианизировать Русь в IX веке, когда новообращенные князья исчезали навеки со страниц истории, задавленные языческой толщей. И конечно, в зги годы не могло быть и речи об учреждении на Руси самостоятельной епархии, посылки на Русь архиепископа и т. д. Ни влиятельное языческое киевское боярство, ни восточно-славянские князья, ни княжеская дружина не позволили бы этого сделать. Поэтому не случайно, вернувшись в Киев, Ольга стала осторожно, но весьма настойчиво уговаривать сына принять крещение. Но тот, как сообщает летопись, хотя и не возбранял крещения, сам креститься не хотел и насмехался над христианами: «Невернымъ (неверующим) бо вера хрестьянска уродь-стпо (юродство) есть». На иные уговоры матери Святослав тоже отвечал отказом, апеллируя к своей дружине: «Како азъ хочю инъ (иной) законъ прияти едпнъ? А дружина моа сему смеятися начнуть». И вновь мать уговаривала его: крестишься ты — крестятся и другие. Но Святослав стоял на своем.

Уже в это время мы видим, что молодой князь связывает накрепко свою жизнь с дружиной, и никакие уговоры матери, рисующей выгоды принятия христианства Киевской Русью, не способны поколебать его.

Хотя до разрыва между Ольгой и Святославом дело не дошло, но стало очевидно, что в Киеве четко оформились две политические группы: одна — стоящая за введение христианства и за ориентацию в этой связи на Византию, а другая — языческая, резко антивизантнй-екая. Мужающий Святослав стоял во главе второй.

Но и Ольга не испытывала лично больших симпатии к Константинополю, хотя сумела добиться от императора и патриарха определенных политических привилегий.

 

СОДЕРЖАНИЕ КНИГИ: «Рождение русской дипломатии»

 

Смотрите также:

 

Русская история и культура

 

Карамзин: История государства Российского в 12 томах

 

Ключевский: Полный курс лекций по истории России

 

Татищев: История Российская

 

Справочник Хмырова