Русская литература

Исаак Эммануилович

Бабель

Песня

   На постое в сельце Будятичах мне пала на долю злая  хозяйка.  Она  была

вдова, она была бедна; я отбил много замков у ее чуланов, но  не  нашел  в

них живности.

   Мне оставалось исхитриться, и вот однажды, вернувшись  рано  домой,  до

сумерек, я увидел, как хозяйка приставляла заслонку к неостывшей  печи.  В

хате пахло щами, и, может быть, в этих щах было мясо. Я услышал мясо в  ее

щах и положил револьвер на стол, но старуха отпиралась, у  нее  показались

судороги в лице и в черных пальцах, она  темнела  и  смотрела  на  меня  с

испугом и удивительной ненавистью. Но ничто не спасло бы ее, я донял бы ее

револьвером, кабы мне не помешал в этом Сашка Коняев,  или,  иначе,  Сашка

Христос.

   Он вошел в избу с гармоникой под мышкой, прекрасные его ноги  болтались

в растоптанных сапогах.

   - Поиграем песни, - сказал он и поднял на меня глаза, заваленные синими

сонными льдами. - Поиграем песни, - сказал Сашка, присаживаясь на лавочку,

и проиграл вступление.

   Задумчивое это вступление шло как бы  издалека,  казак  оборвал  его  и

заскучал синими глазами. Он отвернулся и, зная,  чем  угодить  мне,  начал

кубанскую песню.

   "Звезда полей, - запел он, - звезда полей над  отчим  домом,  и  матери

моей печальная рука..."

   Я любил эту песню. Сашка знал об этом, потому что мы оба -  он  и  я  -

услышали ее в первый раз в девятнадцатом году  в  гирлах  Дона  и  станицы

Кагальницкой.

   Один охотник, промышлявший в заповедных водах, научил нас  этой  песне.

Там, в заповедных водах, мечет икру рыба и водятся  несметные  стаи  птиц.

Рыба плодится в гирлах в непередаваемом изобилии, ее можно  брать  ковшами

или просто руками, и если поставить в воду  весло,  то  оно  будет  стоять

стоймя, - рыба держит весло и несет его с собой. Мы видели это сами, мы не

забудем никогда заповедных вод у Кагальницкой. Все  власти  запрещали  там

охоту, - это правильное запрещение, но в девятнадцатом году в гирлах  была

жестокая война, и охотник Яков, промышлявший у нас  на  виду  неправильный

свой промысел, подарил для отвода глаз гармонику эскадронному нашему певцу

Сашке Христу. Он научил Сашку своим песням: из них многие были  душевного,

старинного распева. За это мы все простили лукавому охотнику,  потому  что

песни его были нужны нам: никто не видел тогда конца войне, и  один  Сашка

устилал звоном и слезой утомительные наши пути. Кровавый след шел по этому

пути. Песня летела над нашим следом.  Так  было  на  Кубани  и  в  зеленых

походах, так было  на  Уральске  и  в  Кавказских  предгорьях,  и  вот  до

сегодняшнего дня. Песни нужны нам, никто не видит  конца  войне,  и  Сашка

Христос, эскадронный певец, не дозрел еще, чтобы умереть...

   Вот и в этот вечер, когда я обманулся в  хозяйских  щах,  Сашка  смирил

меня полузадушенным и качающимся своим голосом.

   "Звезда полей, - пел он, - звезда полей" над отчим домом, и матери моей

печальная рука..."

   И я слушал его, растянувшись в углу на прелой подстилке.  Мечта  ломала

мне кости, мечта трясла подо мной истлевшее сено, сквозь горячий ее ливень

я едва различал старуху, подпершую рукой увядшую щеку.  Уронив  искусанную

голову, она стояла у стены не шевелясь и не тронулась с места после  того,

как Сашка кончил играть. Сашка кончил и отложил гармонику  в  сторону,  он

зевнул и засмеялся, как после долгого сна, и потом видя запустение вдовьей

нашей хижины, смахнул сор с лавки и притащил ведро воды в хату.

   - Вишь, сердце мое, - сказала ему хозяйка, поскреблась спиной у двери и

показала на меня, - вот начальник твой пришел давеча,  накричал  на  меня,

натопал, отнял замки у моего хозяйства и оружию мне выложил... Это грех от

бога - мне оружию выкладывать: ведь я женщина...

   Она снова поскреблась о дверь и стала набрасывать кожухи на  сына.  Сын

ее храпел под иконой на большой кровати, засыпанной тряпьем. Он был  немой

мальчик с оплывшей, раздувшейся белой головой и  с  гигантскими  ступнями,

как у взрослого мужика. Мать вытерла ему нечистый нос и вернулась к столу.

   - Хозяюшка, - сказал ей тогда Сашка и тронул ее плечо, - ежели желаете,

я вам внимание окажу...

   Но бабка как будто не слыхала его слов.

   - Никаких щей я не видала, - сказала она, подпирая щеку,  -  ушли  они,

мои щи; мне люди одну оружию показывают, а и попадется хороший  человек  и

посластиться бы с ним в пору, да вот такая тошная стала, что  и  греху  не

обрадуюсь...

   Она тянула унылые свои жалобы и, бормоча,  отодвинула  к  стене  немого

мальчика. Сашка лег с ней на тряпичную постель, а я  попытался  заснуть  и

стал придумывать себе сны, чтобы мне заснуть с хорошими мыслями.