Вся библиотека >>>

Содержание книги >>>

 


суздальСказания о белых камнях

 

Сергей Михайлович Голицын


 

«На Суждали…»

 

 

У иных людей бывает как бы вторая любовь. Днем они инженеры, бухгалтеры, слесари, ученые, а вечером собиратели марок или этикеток со спичечных коробков, а то что-нибудь выпиливают, вытачивают или по выходным дням отправляются на рыбалку, на охоту. Для прочих граждан такие люди порой кажутся чудаками.

Ну а моя вторая любовь — это старое русское зодчество. За свою жизнь я побывал почти во всех старых русских городах. Везде я рассматривал, зарисовывал, изучал все, что строили и украшали наши предки и восемьсот и двести лет назад. И всегда я читал научные книги по русской истории, об археологических раскопках, о памятниках старины...

— Зачем это тебе все нужно? — случалось, спрашивали друзья.

И меня иные из них искренно принимали за чудака. Ведь еще совсем недавно в самых широких кругах считалось, что церкви — это религия, мракобесие. И люди нередко равнодушно смотрели, как разрушаются от времени или от злой руки других людей непревзойденной красоты памятники старины.

А началось это мое чудачество, моя вторая любовь с давних-давних пор.

У каждого человека есть одна или несколько книг, которые в юные годы дали ему очень много и как-то повлияли на его жизнь.

Для меня такими книгами были принадлежавшие еще моему деду первые два тома роскошного дореволюционного издания в коричневых, с золотым тиснением переплетах — «История русского искусства» И. Э. Грабаря.

Первый том посвящен был зодчеству деревянному севера России и зодчеству каменному Новгорода, Пскова, Владимира и других старинных русских городов. Большую часть второго тома заняла Белокаменная Моек ни и ее златоглавые сорок сороков.

Грабарь много путешествовал по средней и северной России и всюду фотографировал памятники старины.

Эти-то многочисленные фотографии в его книгах мне, четырнадцатилетнему   мальчику,   открыли   новый,   ранее для меня неведомый мир дивной красоты сказок, мир Древней Руси.

Я с трепетом перелистывал страницы, подолгу с особенным волнением рассматривал каждый снимок. И я решил: сам отправлюсь в те древние города и села, буду ездить на поездах и пароходах, буду ходить пешком. И своими глазами увижу ту красоту.

Денег родители мне не давали; вместе со своим школьным другом мы ходили зимой по домам колоть и пилить дрова, скидывали с крыш снег и тем зарабатывали на летние походы.

Самым продолжительным было наше путешествие, когда нам исполнилось по восемнадцати лет. Мы отправились тогда вдвоем, прошагали пешком пятьсот километров, проехали три с половиной тысячи. Эти цифры являются нашими рекордами. Мы побывали в Карелии, в Вологодской и Архангельской областях и через Ярославль и Ростов вернулись в Москву. Мой друг рисовал, я писал дневник.

Ох и досталось нам тогда! Дожди нас мочили, комары поедом поедали, пузыри на сбитых ногах не заживали. К концу путешествия мы оборвались страшнее беспризорников.

Все эти невзгоды давным-давно позабылись. И сейчас, думая о тех насыщенных впечатлениями днях, я вспоминаю города — настоящие царства славного Гви-дона, вспоминаю резные северные избы, тихие северные озера...

Бесконечно благодарен Грабарю за его книги. Увы, теперь я редко перелистываю те два тома. На иные фотографии просто не могу смотреть без боли и без негодования, ибо вижу уничтоженное, сожженное, погибшее...

Годы шли. Отечественная война на целых шесть лет оторвала меня от семьи, от спокойных занятий.

Но и на фронте не затухала моя вторая любовь. В разрушенных наших смоленских городах, в Польше, в поверженной Германии — везде я пользовался свободными минутами и спешил увидеть памятники старины.

Отшумела война, и я с еще большим рвением вновь стал читать ученые труды о далеком прошлом земли Русской, а случалось, отправлялся по дорогам своего отрочества смотреть древности. Для чего смотреть? Да просто так. чтобы лишний раз полюбоваться.

 

Однажды шел я солнечным весенним утром по московской улице мимо действующей церкви. Старушки, все одетые в черное, выходили на паперть. Молоденькая учительница вела куда-то вереницу ребятишек, так с виду класса пятого.

А церковь была прелестна — вся белая, стройная, с затейливыми наличниками на окнах, покрашенными синей, красной, зеленой красками; пять золотых глав горели на солнце...

Ребята   невольно   остановились — ведь   красиво   же.

— Проходите, проходите мимо! Нечего вам заглядываться - строго заторопила учительница.

И ребята покорно двинулись дальше.

А что бы учительнице остановиться да рассказать, например так:

—        Дети, перед вами замечательный памятник старины XVII  века, в те времена самые красивые здания были церкви. Смотрите, как изящны эти устремленные ввысь очертания, как тонко высечена из белого камня резьба вокруг окон...

Учительница должна была бы толково объяснить ре-()ишм, что мы, современные люди, видим в зданиях церквей прежде всего ценности художественные, исторические, музейные. И что создавали эти ценности люди талантливые, выходцы из народа, чьи имена зачастую оставались неизвестными...

Случай этот послужил для меня как бы толчком. Я перестал быть туристом-одиночкой, а из года в год начал водить московских школьников по старым русским городам.

Во скольких местах мы побывали! У скольких ребят воспоминания о наших странствиях, верно, останутся на всю жизнь!

Случалось, скептики-педагоги мне задавали недоуменные вопросы: не вредно ли показывать ребятам то, что связано с религиозным культом?

—        Отнюдь нет! Я рассказываю так, словно вожу их по   музеям, — отвечал  я

Сам-то я детский писатель, автор веселых повестей для ребят. Но мне давным-давно мечталось написать книгу о своей второй любви, об особенно близкой моему сердцу древней Владимирщине.

И все я как-то не решался начать писать. То недосуг   было,   то   слишком   ответственной   казалась   тема...

Где-то на перепутьях владимирских дорог повстречался мне такой же страстный турист и столь же влюбленный в старину — Александр Сергеевич Потресов. Мы казались очень похожими — оба высокие, худые, длинноносые. И потому нас нередко принимали за братьев. Он таскал с собой фотоаппарат, я — альбом для рисования и блокнот. И стали мы большими друзьями.

С каждым годом растет интерес советских граждан, особенно молодежи, к нашей старине. В свое время люди о старой русской архитектуре, да и о многих событиях из русской истории и понятия не имели. А теперь они страстно хотят взглянуть на старину, вникнуть в ее немеркнущую красоту.

Я посоветовался с Александром Сергеевичем: может, стоит написать книгу об этой красоте не для ребятишек, а для подростков постарше, для комсомольцев, для всей нашей молодежи?

Александр Сергеевич мне признался, что давно мечтает издать альбом своих фотографий памятников старины.

«А что, если нам соединить наши мечты? — подумал я про себя. — Текст мой, а его фотографии».

Возможно, я еще долго колебался бы. Но тут случайно вновь занесла меня судьба в один суматошный воскресный день в город Суздаль.

Перед длинным белым зданием музея — бывшими архиерейскими палатами — скопилось много разноцветных автобусов. Они все прибывали и прибывали. На фоне белых стен XVII века их яркие ряды выглядели очень живописно.

Разомлевшие от жары и духоты люди выходили' на травку, расправляли затекшие мускулы, потом оглядывались... и замирали на месте...

Они видели перед собой словно сказочный букет цветов — множество башенных шпилей и крестов, купола серебряные, горящие на солнце, как рыбья чешуя, купола синие, усыпанные звездами, купола темно-зеленые; видели церкви нарядные — то розовые, то сахарно-белые, то разноцветные. Иные стройные, другие приземистые. И, как цветы в букете, ни одна церковь не была похожа   на   другую,   и   в   каждой   таилась   своя   прелесть.

Девушки-экскурсоводы подхватывали одну группу, другую, вели сперва в музей, потом возили по городу. А почему вон та группа подростков робко жмется?

Подошел. Оказывается, на экскурсию надо было записаться заранее, а они просто сели в автобус — шефы им предоставили — и покатили. И теперь им говорят: ждите не меньше четырех часов. Они москвичи, из школы торгового ученичества. Да, конечно, и будущие продавцы тоже должны любить старину.

— Может быть, мне вам показать Суздаль? — спросил я. — Только я не экскурсовод.

И мы поехали. Время от времени останавливались, вылезали из автобуса. Я рассказывал, объяснял.

Мы встали на мосту через маленькую речушку Каменку. Это место я облюбовал еще в свои юные годы.

Слева, на низком берегу речки, раскинулся белый, словно вылепленный из сахара, Покровский монастырь. Белые башни, белые стены, белые церкви были ярко освещены солнцем.

Справа, в глубине, на высоком берегу речки, на горе высился Спасо-Евфимиев монастырь. Розовые высокие стены когда-то грозной крепости опоясывали гору. оювые внушительные башни с черными щелями бойниц, с зелеными островерхими крышами высились по углам стен. В речке ныряли и плавали гуси, ломая ротные отражения... А еще правее и ближе к берегу в небо вонзала свой острый шатер высокая колокольня Александровского монастыря.

 

За лесами дремучими, нерублеными, нехожеными, за болотами зыбучими, непроходными, среди редких становищ финско-угорских племен, в междуречье Волги и Оки возникли в IX—X столетиях первые славянские поселения. Первые города там были: Ростов на озере Неро, Клещин на Плещеевом озере и Муром на Оке. Да еще далеко на севере, где вытекает из Белого озера полноводная Шексна, стоял город Белоозеро.

В те дальние края залесские были тогда дороги только что реки. А из одной реки в другую волокли ладьи посуху, по дубовым каткам, либо на салазках.

Вверх по Нерли Клязьминской, что берет свое начало невдалеке от Плещеева озера, шел такой волок в Нерль Волжскую, что течет на север и впадает в Волгу. С незапамятных времен все пространство между Клязьминской Нерлью с востока и рекой Клязьмой с юга, — и по ее притокам Кблокше и Пекше было издавна отвоевано у леса. Назывались те плодородные, черноземные, пахотные земли Опольем. По краю Ополья, вдоль правого берега Нерли, возникли по оврагам первые малые поселения славян с общим прозванием «Суждаль». «На Суждали» — так в женском роде говорит об этих поселениях летописец.

Повелось издревле, что жители Южной Руси, а следом за ними и летописцы, все земли залесские — от Оки и до самой Волги — звали суждальскими (суздальскими), и народ, живший по тем городам и весям, именовали суждальцами.

Жили в тех краях залесских, в малых, топившихся «по-черному» избах неимущие земледельцы. Жили там в усадьбах, огороженных тыном, и богатые — «старая чадь», что владели распаханными нивами, усадьбами, запасами хлеба, мехов, меда, воска, вара, пеньки...

В те дальние земли христианство пришло на сто лет позже, чем в Киев, Чернигов, Переяславль-Южный. Мечом и огнем насаждалось оно. Говорится в летописи, как убили первого ростовского епископа Леонтия, как в неурожайный 1024 год восстали на Су ждали земледельцы. Поднялся голодный люд на богатых, а повели восставших волхвы. Сам великий князь Ярослав Мудрый прибыл на усмирение. Простой народ, продолжавший поклоняться старым богам, поднял руку на принявшую христианство знать. Казнил Ярослав многих пашенных людей и волхвов.

Таково первое упоминание о тех краях в летописи. А память о пролитой крови с той поры долго жила на Суждали.

Умер Ярослав в 1054 году. И загорелись тогда на Руси усобицы меж его сыновьями. Каждый из них хотел владеть великокняжеским Киевским столом.

Страшная борьба кипела на юге, а в глухих северо-восточных окраинных землях простому народу жилось вольготнее. Владел ими третий сын Ярослава, Всеволод.

Сам он ни разу не был на Суждали, а собирать дань посылал сына своего, Владимира Мономаха. Такое прозванье дали княжичу в честь деда его со стороны матери — Византийского императора Константина Мономаха. Впервые Владимир отправился в дальний путь на Суждаль, когда исполнилось ему тринадцать лет.

Как умер князь Всеволод, Владимир вступил во владение землями на Суждали. Много раз за свою долгую жизнь приплывал он сюда на ладьях, суд вершил, собирал дань, охотился, пировал со своей дружиной.

То затихая, то вновь загораясь, длилась на юге кровавая борьба меж Владимиром Мономахом и его двоюродным братом Олегом Святославичем Черниговским, которому дал народ страшное прозвище — Гориславич. И 1096 году вторгся Олег на Суждаль, много поселений пожег и пограбил. Но преградил путь Олегу сын Мономаха — молодой и отважный Мстислав, что княжил югда в Новгороде. Пошел Мстислав со своей дружиной на защиту земель отцовых и на реке Колокше победил полки Олега.

Еще по велению Ярослава была построена в тех кра-нх залесских на малой речке Каменке, близ впадения ее в реку Нерль, первая крепость под названием Суздаль.

Внук Ярославов Владимир Мономах повелел поста-пи п. другую крепость — на высоком левом берегу Клязьмы, недалеко от впадения в нее речки Лыбеди. Назвал он ее в свою честь Владимиром и построил внутри обеих крепостей по церкви. Были они первыми каменными на северо-востоке Руси.

«Сын Всеволода Мономах... сий постави град Володимерь Залешьский в Суждальской земле... и създа первую   церковь   Спаса...» — так   говорит   летопись   за 1108 год.

Долгие годы археологи искали этот старейший в городе Владимире храм, но до сих пор не нашли никаких

его следов.

О другом храме, что в городе Суздале, упоминается лишь в позднейших летописях, когда эту пришедшую в ветхость церковь Мономаха разрушали.

«Заложи   церковь   каменьну   святыя   Богородица   в Суждали,   на   первом   месте,   заздрушив   старое   зданье, понеже учала  бе  рушитися  старостью и  верх ея  впал бе; та бо церкви създана... Володимером Мономахом...» Где стоял в Суздале тот храм, никто о том не знал. Эти древние записи не давали покоя одному замечательному человеку, жителю Владимира Алексею Дмитриевичу Варганову.

Был Варганов когда-то директором Суздальского музея,  позднее   стал  заниматься   раскопками  и   реставрационными   работами   по   всей   Владимирской   области. Роста он невысокого, подвижный, пожилой. Начнет говорить   о   Суздале,   сразу   поднимаются   его   мохнатые брови, загораются запрятанные за стеклами очков небольшие, неопределенного цвета глаза. Видно, для него, старого члена партии, Суздаль с его нарядными церквами и башнями — это и первая, и вторая, да, наверное, и десятая на всю жизнь любовь.

Жаль только —не хватило Алексею Дмитриевичу досуга самому написать книгу о своей деятельности и о неустанной любви к землям на Суждали.

Задумал он найти древний собор Мономаха. Вчитываясь в старые письмена, сопоставляя их между собой, он старался отыскать ту нить, которая привела бы в конце концов к истине.

• Если в летописи стоит глагол «създа», то обычно летописец разумеет каменное здание. Твердый знак в древнеславянском языке произносился как «о». В данном случае следует читать" «созда». Пусть читателя не смущают иногда краткие, иногда пространные цитаты из летописей, которые чаще даются без перевода. Даже если отдельные слова в цитате окажутся непонятными, смысл фразы будет ясен. И пусть не смущают читателя иные разночтения отдельных слов. Древние летописцы одно и то же слово писали, например, в   летописи   Лаврентьевской   эдак,   а   в   летописи   Ипатьевской   иначе.

Раскопки начались под самыми стенами ныне существующего здания собора Рождества Богородицы. Сперва шел белый камень позднейшего фундамента. Когда же начали попадаться огромные, неправильной формы валуны, соединенные меж собой известковым раствором, Варганов ни на шаг не отходил от раскопок. В Киеве стены древнейших церквей были сложены из булыг песчаника. Клали те булыги в два, три и четыре ряда, скрепляли их известковым раствором, рядами пускали пояски из плинфы и опять клали булыги.

«Неужели и в Суздале будет найдена плинфа? — спрашивал Варганов самого себя, мечтая отыскать хотя бы обломки этого древнего плиткообразного кирпича, широкого и плоского, совсем непохожего на современный

Кончался рабочий день. Варганов не шел домой, а спускался в шурф и взглядом охотника рассматривал каждый камешек, торчавший из стенки.

Наконец заступ рабочего обнаружил плоский розовый кирпич, напоминавший киевский. Эта первая найденная плинфа была слегка покороблена и сохранила на своей поверхности отпечатки пальцев древнего плинфоделателя.

Так подтвердилась запись XIII века о том, что суздальский храм был похож на собор Киево-Печерского монастыря. Так Варганов нашел фундамент храма Владимира Мономаха.

Любопытно, что во время раскопок предыдущих лет археологи на один только штык лопаты не добрались до слоя плинфы. Не открылась им тогда тайна Мономаха.

Повел Варганов раскопки и в других местах вдоль стен существующего собора. Он выяснил, что эти стены не были связаны с фундаментом храма Мономаха, а несколько сдвинуты к северу и повернуты под небольшим углом.

Увлеченный поисками, он продолжал копать в Суздальском кремле. Ему хотелось найти остатки княжеского терема, о котором в летописях говорится: Мономах тут же и двор себе устрой возле церквы».

Кирсанову не удалось найти терема, возможно, здание было деревянным. Зато он нашел выложенные той же плинфо и печи, в которых жгли известь для строительства храма Мономаха, нашел он также обугленные    остатки    землянок    суздальских    посадских.    Поиски   продолжались,   были   обнаружены   основания   нескольких печей для обжига плинфы.

Много еще чего нашел неутомимый изыскатель старины и под землей, и под фундаментами построек. Он ушел на пенсию, но ушел не для отдыха, а чтобы всецело отдаться археологическим раскопкам. Но его деятельность прервалась. В 1977 году он скончался.

Теперь можно подвести итоги. Главным в его жизни был Суздаль. Благодарные жители города назвали одну из улиц его именем. Возможно, когда-нибудь на площади будет установлен ему памятник. А сейчас лучшим для него памятником является его детище — весь «украсно украшенный» архитектурный ансамбль города-музея.

Много энтузиастов восстанавливало древнюю красу и славу царства славного Гвидона. Но он был зачинатель, и среди них самый неуемный, самый настойчивый, самый пламенный.

И пусть все, кто приезжает в Суздаль со всех концов нашей великой страны и из-за границы, помнят имя Алексея Дмитриевича Варганова...

Умер Владимир Мономах в 1125 году. Киевский стол занял старший его сын, Мстислав. Был он храбр и правил твердой рукой. Остальные князья почитали и боялись его. Затаив вражду, они до поры до времени смирно сидели по своим городам. Но через семь лет Мстислав умер, и тотчас вспомнились старые обиды. Пошли дружины Ольговичей — сыновей Олега Гориславича Черниговского — на дружины сыновей Мономаха. Победа досталась Мономаховичам. И поднялась с той поры жестокая и упорная борьба за города и за земли внутри Мономахова племени: младшие дядья воевали против племянников — сыновей Мстислава, а Ольговичи держали сторону то тех, то других.

Много стало князей на Руси. И каждый из них хотел большего почета, домогался лучших земель. Не держали они в сердцах бережения к тому городу, с коим на короткий срок связывала их судьба. Не было у них заботы о своих временных подвластных, и одна таилась дума: как бы забрать со смердов, холопей, посадских что ни на есть больше для себя и для своей дружины и челяди.

Еще лютее и беспощаднее, чем их отцы и деды, боролись они меж собой за Киевский великокняжеский стол и за другие города. Порой мирились, собирались на съезды, пировали в шатрах и в гридницах друг с другом; браками сыновей и дочерей скрепляли союзы, но через год-другой изменяли дружбе, бросались в новые битвы, убивали своих родичей, сажали их в темницы, ослепляли, отравляли. А иные князья посылали гонцов в степи бескрайние, звали на помощь половецкие орды.

Набегали дикие кочевники и без зова князей; тысячи женщин и детей угоняли они в плен, жгли города и веси.

От этих кровавых усобиц много терпел простой народ — хлебопашцы, городские ремесленники и купцы. Не   всегда   терпел,   случалось,   и   за   оружие   брался.

Но неохотно и кратко поминают летописи о восстаниях народных то в одном городе, то в другом. В теремах княжеских и боярских, в монастырских кельях составлялись летописи; прославляли они князей, их подвиги и деяния, а о страшной доле смердов молчали пергаментные листы.

И один лишь создатель бессмертного «Слова о полку Игореве» сказал правду о горе и о гневе простого народа и о любви народной к своей отчизне.

 

Тоска разлияся по Руской земли,

Печаль жирна (обильная) тече средь земли Рускы.

А князи сами на себе крамолу коваху,

А погании  (половцы)  сами победами нарищуще

(наскакивают) на Рускую землю...

 

Покидали мирные жители князей, снимались с земель дедов и прадедов — с Киевщины, с Переяславля-Южного, с Волыни, с Черниговщины. Целыми семьями плыли они вверх по Днепру, перетаскивали волоком свои ладьи в Москву-реку да в Оку. А у кого не было ничего за душой, тот шел пеший сквозь дремучие леса Брынские теми дорогами прямоезжими, по каким, бывало, хаживал крестьянский сын — славный богатырь древних былин Илья Муромец.

Пуп. переселенцев лежал в дальние края залесские на Оку, на Клязьму с ее притоками, к Ростову, до самой Волги. Там, по слухам, жилось поспокойнее. Ехали купцы, ограбленные князьями, ехали дружинники из побитых дружин, ехали обиженные бояре, а больше всего шло пешком простого люду.

Шли кузнецы-ковали, плотники-древоделы, каменщики-камнесечцы, гончары, оружейники. Каждый из них брал с собой орудия своего. труда. А простые хлебопашцы прятали в котомках сошники железные да серпы зазубренные, а конные дружинники держали у поясов мечи да копья.

И сберегали переселенцы в сердцах своих горькую тоску по разоренной, покинутой родине, память о родных краях. Называли они прежними, милыми душе именами те реки, города и веси, где копали новые землянки, рубили новые избы, где запахивали раскорчеванные нивы.

Так встали на Суздальской земле города — Переславль-Залесский, Звенигород, Галич, Стародуб, Коснятин, возникли многие селения. И. реки тоже получили киевские прозвания: Лыбедь, Трубеж, Почайна, Ирпёнь и многие другие.

Издревле жили в тех краях мирные люди угро-финских племен — мери, веси, муромы. Земель свободных было тогда там достаточно. Славянские переселенцы строились рядом со старожилами, а вражда между теми и другими возникала редко, вместе охотились, вместе рыбу ловили, торговали друг с другом, менялись изделиями рук своих; браками сыновей и дочерей скреплялась их дружба...

Еще при жизни своей посадил Владимир Мономах править Суздальскими землями седьмого сына своего, малолетнего Юрия, и дал ему в советчики воеводу Ивана Шимоновича. После смерти отца Юрий долгие годы княжил в тех землях.

Властолюбив и завистлив был Юрий. Мимо других, старших в роду князей замыслил он силой взять Киевский великокняжеский стол. Не сиделось ему в дальней Суздальской окраине. Со своей дружиною верной многажды раз правил он коней за тысячу верст, вмешивался в распри южных князей, поначалу воевал с Ольговича-ми, потом с племянниками своими Мономаховичами, дважды шел войной на соседний Новгород. Был он женат на дочери половецкого хана и потому чаще других князей приводил на южную Русь диких кочевников. Пять раз поминают летописи походы Юрия в союзе с половецкими полчищами.

Долгоруким прозвал его народ за то, что домогался он вожделенного великого княжения из своих дальних городов. И невдомек было Юрию, что с каждым годом тускнела   слава   Киева.   Мать   городов   русских   уже   не простирала властную руку на земли соседние и дальние — на Чернигов, Переяславль-Южный, Владимир-Волынский, Галич, Смоленск, Туров. У каждого князя тех городов были свои чаяния, заботы и думы, свои недруги. А могущество прежней глухой окраины Суздальской все росло, все больше людей селилось вдоль тамошних рек. Но недальновидный Юрий не замечал перемен в своем княжестве. Все думы его были обращены на Киев.

Но каждый раз путь ему преграждали полки его племянника и главного врага, отважного князя Изяслава Мстиславича.

В 1149 году Юрий наконец силой захватил Киев и, помимо старшего брата, добродушного и миролюбивого Вячеслава, назвал себя великим князем.

Жил в XVIII столетии историк Татищев Василий Никитич (1686—1750 гг.). Последним летописцем именуют его современные ученые и с глубоким уважением относятся к его трудам. Татищев располагал такими летописными сводами, такими документами, которые до нас не дошли. Видимо, он пользовался теми, ныне исчезнувшими древними источниками, когда давал Юрию Долгорукому такую характеристику:

«Сей великий князь был роста не малого, толстый, лицом белый, глаза невелики, великий нос долгий и на-кривленный, брада малая. Великий любитель жен, сладких пищ и пития, более о веселиях, нежели о расправе и воинстве, прилежал; но все оное стояло во власти и смотрении вельмож его и любимцев...»

Новый великий князь был для киевлян совсем чужим. Привел он с собой из Суздаля многих дружинников и челядь. Держали они себя в Киеве как завоеватели, оскорбляли, а порой и грабили тамошних бояр, купцов, ремесленников, посадских.

Что ни день, пировал Юрий то у одного дружинника, то у другого, то у боярина, а то выезжал в ближние леса и степи на охоту.

Храбрый Изяслав Мстиславич воспользовался беспечностью своего дяди, заручился подмогой нескольких князей, тайно собрал полки, за пять дней подошел к Киеву, жители города отворили ему ворота, и он изгнал Юрия обратно в Суздаль.

Побежденный Юрий не оставил своих властолюбивых замыслов — снова    овладеть    великокняжеским    столом.

Но понял он, что надо копить силы, исподволь готовиться к будущим походам.

Пришлось ему по-иному смотреть на свои исконные Суздальские земли: стал он звать переселенцев, селил их по новым местам.

«Не малую ссуду давал и в строении и другими подаяниями помогал...» — замечает Татищев.

По велению Юрия начали строиться новые крепости. При слиянии рек Гзы и Колокши, среди плодородных земель Суздальского Ополья основался город-крепость Юрьев-Польской, на берегу Клещина озера встал город Переславль-Залесский, на Волге — город Углич, на реке Клязьме — города Ярополч и Стародуб, на реке Яхроме — город Дмитров. А на стрелке, где впадает речка Неглинная в Москву-реку, окружено было земляным валом прежнее поселение, называемое Москвою.

Юрий только намечал, где ставить города. За шумными пирами да за дальними походами недосуг ему было. А насыпались те высокие земляные валы, рубились те деревянные башни и стены, возводились те каменные церкви немалым старанием Юрьева сына Андрея.

Андрей был вторым сыном Юрия. Старший, Ростислав, погиб еще в 1149 году в разгар борьбы за Киев.

Самому Юрию так и не довелось повидать первые деревянные стены и башни во всех тех вновь отстроенных городах, в том числе и в захудалой, окраинной Москве. Татищев прямо говорит про него: «Сам мало что делал, но больше дети и князи союзные».

Строились города. Тамошние жители, а также крестьяне окрестных деревень копали глубокие рвы, насыпали земляные валы, поверх валов поднимали стены из огромной толщины дубовых бревен, связанных между собой в клети. Внутрь клетей срубов насыпалась земля, над воротами ставились башни из столь же толстых бревен. В городах возводились каменные и деревянные храмы и боярские терема.

Крепко надеялись Юрий, его сын Андрей и их бояре, что могучи и неприступны будут те города-крепости, выдюжат не одну осаду.

Жесток был Юрий. В повести XVII века — «О зачале великого царствующего града Москвы» — передается такое древнее предание: когда знатный боярин Степан Кучка, владевший со своим родом землями по Москве-реке, не захотел отдать князю на службу своих сыновей и племянников, Юрий повелел его казнить, дочь боярина Улиту насильно выдал замуж за своего сына Андрея, а братьев ее определил в дружину того же Андрея. И целовали Кучковичи крест, что верно будут служить своему князю. А что затаилось у них в душе, о том никто не знал, не ведал.

Еще не было на Руси прочного союза между княжеской властью и духовенством. И среди простого народа Юрий не искал опоры, а больше полагался на мечи своей дружины. Он не избрал столицей своего удела Ростов.

Обилен и богат был этот древний город. Но держало там всю власть вече боярское — знатные боярские семьи. Не по нраву пришлось гордым ростовцам, что возвышались новые, «мизиньные» города, но до поры до времени таили они свою вражду.

Остерегался Юрий жить и в суздальском тереме своего отца, хотя суздальское боярство не было столь сплоченным, как в Ростове. Облюбовал он место в четырех верстах от Суздаля, на правом берегу Нерли, недалеко от впадения в нее речки Каменки.. Называлось оно Ки-декша. В 1152 году построил там Юрий крепость, княжеский терем и первую в тех краях белокаменную церковь.

По Нерли шел водный путь из Ростова и из враждебного Новгорода на Рязань, в Муром и далее вниз по Оке и Волге в плодородные и обильные земли поволжских болгар*, оттуда в годы неурожая доставлялся на север хлеб. А новая крепость запирала этот важный торговый путь.

Было древнее предание, что предки Юрия, братья-князья Борис и Глеб встретились на этом месте. Борис плыл из Ростова, Глеб — из Мурома. В 1015 году они погибли от руки своего старшего брата — великого князя Киевского Святополка, за свое неслыханное злодейство прозванного Окаянным. Убитые были провозглашены православным духовенством «святыми мучениками».

Русские князья гордились своими святыми предками; вот  почему  и   назвал   Юрий   ту   белокаменную   церковь Борисоглебской.

Значительно измененная и перестроенная, она дожила до наших дней. Об ее первоначальном облике мы можем только догадываться. Суровы и просты очертания, узкие длинные окна похожи на амбразуры, выше окон дугами идут закомары. Там, где находится алтарь, выступают вперед три полукруглые, могучие, словно крепостные башни, апсиды. Большая, массивная, покрытая листами расплющенного олова или свинца глава на широком барабане когда-то венчала церковь-крепость. Будто старый богатырь, седой Святогор в белой мантии, в серебряном шлеме встал на горе над Нерлью сторожить водный путь, чтобы ни одна вражеская ладья не посмела проплыть мимо.

В те тревожные годы не думали об украшении зданий. В Кидекшской церкви только поясок арочек и поребрики (то есть ряд маленьких- камней, поставленных ребром вперед) как-то оживляли строгую белизну гладких стен. И внутри церковь была сурова и мрачна. В полутьме неясно белели стены и четыре массивных столба, подпиравших своды; никакой росписи* ни на стенах, ни на столбах не было.

Внутри церкви, над входом, шла галерея, тогда ее называли полатями. В те немногие месяцы между походами, когда Юрий, победитель или побежденный, возвращался в свой исконный город, он поднимался во время церковной службы по деревянной лесенке наверх, на эти полати. Там стоял он, окруженный семьей и избранной челядью, впереди всех и молился, чтобы сгинули его враги-родичи, а помолившись, шел в свои покои пировать с дружинниками.

Каким был его терем и где он стоял, мы не знаем. Варганов пытался вести раскопки, но безуспешно. В разных местах он нашел лишь несколько обломков плоской плинфы. Такие же обломки были найдены и раньше, при раскопках в Переславле-Залесском. Возможно, кирпичная кладка не была забыта со времен строительства первого суздальского собора Владимира Мономаха, из плинфы   строить  продолжали,   но   только   здания   гражданские. Чтобы подтвердить эти догадки, нужно копать и копать.

Княжеский терем погиб во времена позднейших бедствий. В церкви были разрушены апсиды до средины, а также своды.

В XVII веке, когда разбогатевшие суздальские купцы принялись между собой соперничать и строить в городе одну за другой церкви, был обновлен и Кидекшский храм, но совсем на иной лад. Крышу перекрыли на четыре ската, вместо прежнего богатырского шлема поставили маленькую луковку. Узкие щелевидные окна совсем заложили и прорубили широкие. Но если подойти к церкви поближе и вглядеться в каменную кладку, можно различить на стенах очертания этих заложенных первоначальных окон.

Внутри церкви находились каменные гробницы сына Юрия Долгорукого Бориса, жены Бориса Марии и их дочери Ефросиний.

В XVII веке суздальский воевода Тимофей Савелов заглянул из любопытства в щель расколотой каменной крышки, увидел останки и тотчас же отписал самому царю Алексею Михайловичу:

«Кости целы, а на вещах одежды с аршин, белою тафтою покрыто, а поверх лежит неведомо какая одежда, шитая золотом... на ней же вышит золотом орел пластаной одноглавой, а от того, государь, орла, пошло на двое шито золотом же и сребром узорами...»

В XVIII веке рядом с суровой и величавой церковью Бориса и Глеба встала другая, маленькая, словно игрушечная, с высокой двускатной кровлей церковь Стефана. Тут же невдалеке поднялся шатер изящной, стройной колокольни.

Разные по стилям, все эти три здания как бы слились н единое целое — ничто не выделяется, ничто не подавляет. Особенно красивы они при заходе солнца издали, i противоположного берега Нерли, когда их белые стены окрашены нежно-розовой краской.

За последние двести лет вряд ли сильно изменился гот холм над рекой. Как много вкуса, художественного чутья и осторожности было у безвестных градостроителей и XII и XVII веков! Как умело поставили они среди самого обыкновенного русского села на берегу реки, козле  резных  изб,  возле  сараев  и  банек,  рассыпанных по   склону   горы,   это   прелестное   белокаменное   соцветие!

Почти одновременно с церковью в Кидекше по велению Юрия Долгорукого был перестроен собор в Суздале, возведенный его отцом Владимиром Мономахом. Были построены белокаменные храмы в Юрьеве-Польском и во Владимире, начали строить собор в Переславле-Залесском на берегу Клещина — Плещеева озера, близ впадения в него реки Трубеж.

Первые три храма не сохранились, археологи откопали только древние фундаменты, спрятанные под ныне существующими соборами, но и по фундаментам можно судить, что те храмы очертаниями своими напоминали Кидекшский.

А Спасо-Преображенский собор в Переславле-Залесском, достроенный в 1157 году, уже после смерти Юрия, дожил до наших дней. За восемьсот лет он перенес и пожары и осады, однако первоначальный его облик изменился мало. Прежний его купол напоминал не огромную луковицу, как теперь, а шлем богатыря. Покрывали его тонкие свинцовые листы, издали он казался серебряным...

С этим древним городом мне удивительно не везло. По Ярославскому шоссе я проезжал мимо него много раз, но почему-то все бывало некогда остановиться, сойти с автобуса хотя бы на три часа. Дважды я приводил в город туристов-школьников и оба раза попадал в такой туман, что за двадцать шагов едва различались очертания домов и деревьев.

Пришлось мне начать работать над этими страницами, вспоминая свои давнишние впечатления, когда лет пятьдесят назад я, восторженный юноша, впервые увидел Переславль. С той безмятежной поры в моей памяти запечатлелись маковки многих церквей, маленькие домики среди зелени садов, нежно-лазурное Плещееве озеро, а на озере стаи рыбачьих лодок с белыми, точно вырезанными из бумаги, парусами...

Не доезжая центральной площади, я вышел из автобуса и свернул налево, на Горицкий холм, к музею. Весь Переславль был передо мной. Слева раскинулось такое же нежно-лазурное, как и во времена моей юности, озеро, только без парусных лодок.

Но сам город неузнаваемо изменился. Поредели зеленые сады, маковок церквей совсем мало осталось. Потом в музее мне дали справку: из двадцати шести погибло шестнадцать, в том числе многие XVII и XVIII веков; был срыт до основания великолепный Сретенский монастырь, что стоял на берегу реки Трубеж.

«А ведь Переславль мог бы стать таким же сказочным городом-музеем, как Суздаль, нет, лучше, прекраснее, живописнее. Ведь в Суздале нет озера», — думал я, стоя на Горицком холме.

Прямо перед собой в низине я заметил когорту двухэтажных, уныло-одинаковых, увеличенных в тысячу раз спичечных коробков-домов.

Нашелся бездарный проектировщик и расставил их на самом видном месте, заслонив красу древнего города.

Строить надо. Строить надо много, добротно и, разумеется, красиво. А мы вдобавок еще не научились у наших предков выбирать, где строить. Вот в Переславле, например, новый и красивый город надо было возводить не здесь, а вон там, под лесом, на горе и подальше от озера.

За древним валом я различил издали маленький снежно-белый Спасо-Преображенский собор, поспешил к городскому автобусу и через десять минут подошел к древнему памятнику.

Словно впервые вгляделся я в его строго-простые, как крепость, очертания. Немногие вертикальные линии лопаток, узких окон-бойниц делают его выше, словно приподнимают. Сурово и прекрасно здание в своей простоте. Единственное скупое украшение — это поясок поребриков, пробежавший по трем полубашням-апсидам, ниже идет другой поясок, словно бахрома свисают небольшие зубчики.

Собор-крепость строился не только для молитв, но и для защиты горожан, ему не нужны были украшения. Когда враги врывались сквозь бреши в стенах города, осажденные отступали внутрь собора и там бились до последнего.

Раньше здание было выше. За восемь веков столько накопилось вокруг него культурного слоя, что оно на два ряда камней как бы вросло в землю

Я начал обходить собор. Вспомнил, что где-то вблизи, внутри крепостных валов, стоял не найденный до сих пор княжеский терем. В раздумье смотрел я на траву, что росла вокруг собора, и попытался хотя бы по оттенкам зеленого цвета этой травы угадать, где, под какими лопухами переславская земля хранит тайну терема.

Внимание мое привлекла вереница школьников, с виду четвероклашек. Молоденькая учительница подвела их, остановила невдалеке от собора.

Чему она их учит? Десятилетние ребятишки обступили ее, внимательно слушают. Рассказывает ли она им об Александре Невском, который провел детство в Переславле, жил в том исчезнувшем тереме, или речь идет о страшных днях татарских нашествий?

Она увлеченно жестикулирует, показывает в сторону озера.  Оно   за   крепостным  валом  и   отсюда   не   видно.

Возможно, ей хочется заинтересовать ребят знаменитой переславской селедкой, которая нигде в мире, кроме как в Плещеевом озере, не водится. А может быть, она рассказывает о молодом беспокойном царе Петре, о том, как он примчался в Переславль, поднял на ноги сонный город. Как в великой спешке начали тут строиться первые на Руси корабли. Потом царь ускакал, а корабли остались на берегу; один ботик до сих пор бережно хранится...

Но все же неудобно подслушивать. Я вновь направился вокруг собора. Вспомнил, что в девяностых годах прошлого столетия под руководством двух академиков Академии художеств было произведено очередное «обновление» собора. Тогда внутри храма безжалостно сбили остатки древних редкостных фресок и бросили куски в озеро, а стены покрыли масляной безвкусной росписью.

Недавних разрушителей многих переславских храмов, прочно усвоивших тезис «об опиуме народа», еще как-то можно понять. Но чтобы два ученых мужа, да еще причастных к искусству, могли так варварски отнестись к старине — это иначе как преступлением и назвать нельзя.

Я снова увидел учительницу и ее питомцев. Она показывала на стены собора, на купол, на мелкие зубчики, опоясавшие стены. Я услышал ее увлеченный голос... Видимо, рассказ шел о соборе!  Вот учительница  нагнулась, схватила стебель сухой полыни, постучала о камень цоколя. Значит, объясняла, как его долбили.

Писатели — народ любопытный. Я подошел поближе. Эх, спугнул! Учительница меня заметила, разогнулась и встала ко мне спиной. Дорого бы я дал, чтобы услышать, что она толковала такой малышне о белых камнях... Но ничего не поделаешь — пришлось мне отступить.

А молодец учительница! Конечно, она привела ребят по своей инициативе, да еще как бы потихоньку от директора школы. Я оглянулся и увидел издали, как она показывала на щелевидное окно собора, что-то объясняла, а мальчики и девочки стояли, закинув голову кверху.

Мысленно повторив про себя «молодец учительница», я направился к автобусу, собираясь ехать в Москву.

И всю дорогу я думал о ней, моей знакомой союзнице.

Но, знал я, она не сумела ответить на один вопрос, который наверняка ей задали ребята:

— Кто же построил этот собор?

Увы, на этот вопрос ни один ученый никогда не ответит.

Кто же строил храмы во времена Юрия Долгорукого? Из каких земель приглашали зодчих, камнесечцев, других искусных мастеров? Ведь до него на Суждали не знали, как строить из белого камня.

Добротно и ровно выведены белые стены храмов. Длина камней различна, а высота везде одинакова. Кам-несечцы, как их называли восемьсот лет назад, были искусными мастерами, они столь тщательно обрабатывали своими кирочками (кирками) и скарпелями (плоскими долотами) камни, что они плотно подгонялись один к другому, и швы, заполненные известковым раствором, почти не были видны. Каменщики выкладывали ряд камней наружной стены, ряд внутренней, а промежуток меж двумя рядами засыпали щебенкой, отдельными булыгами и проливали известковым раствором, смешанным с рубленой соломой, льняной трестой, толченым углем и отрубями. Стены получались могучие, больше метра толщиной, но не всегда достаточно прочные.

Мастера-камнесечцы соединялись в артели — «дружины», которые, закончив одно здание, переходили к другому. Во главе этих бродячих артелей стояли старосты — «зиздатели».     Руководил     работами     «хитрец».

Нашлось в славянском языке меткое словцо для талантливого, хитроумного мастера своего дела, для подлинного художника. Ну а теперь это словцо приобрело совсем иной, лукавый смысл, и потому создателя храмов предпочтительнее называть по-современному — зодчим.

Размеры белокаменных зданий XII—XIII веков Суздальской Руси были строго продуманы и определенны, отношения одних частей к другим, например высоты к длине и к ширине, всегда оказывались очень простыми. Значит, древний зодчий заранее, еще до постройки здания, рассчитывал эти размеры и соотношения. Но вряд ли он держал в уме свои сложные вычисления, свой замысел целиком. Не составлялся ли им предварительный чертеж или хотя бы какие-то наброски? Но почему же тогда до нас не дошел ни один такой чертеж?*

Известно, что дерево сохраняется в грунте только в том случае, когда постоянно очень сухо или когда постоянно очень сыро. А в Суздальской земле подпочвенные воды очень близки к поверхности, уровень их то поднимается, то опускается. Самые толстые дубовые бревна и сваи за несколько столетий исчезают без следа.

Возможно, что зодчие XII столетия составляли свои чертежи, наброски, расчеты на том материале, что всегда имелся у них под руками — на бересте, которая за несколько веков исчезла бесследно.

А возможно, было и по-другому. На старинных иконах и фресках иногда изображаются святые с маленькой церковкой в руках. Быть может, это вовсе не религиозный символ, а просто изображение модели будущей церкви. Древние зодчие вырезали из податливой липовой колоды такие модели и, руководствуясь ими, строили храмы. И эти деревянные игрушечные церковки тоже до нас не дошли.

Держал ли зодчий в руках берестяной чертеж или деревянную модель, он неотлучно находился у строящегося здания, порой взбирался на леса, показывал и объяснял каменщикам, порой отходил в сторону, смотрел на свое белокаменное детище издали, любовался им и в утренние часы, и при закате солнечном. Забота у него была большая: как будет выглядеть храм, стоящий на горе, над рекой, или притаившийся на лесной опушке, или на низком берегу озера. Как поднимется храм в городах выше боярских теремов, выше крепостных башен и валов, чтобы не слишком выделяться, но и не прятаться.

Кто же были эти искусные камнесечцы и зиздатели, эти хитроумные и высокоталантливые зодчие-хитрецы? Откуда они пришли? — снова и снова задают вопрос люди науки.

Печаль Древней Руси была в том, что мы не знаем и никогда не узнаем имен тогдашних творцов прекрасного. Летописцы неоднократно поминают: «Князь Юрий, князь Андрей, князь Всеволод... създа церков камену чюдну велми...» И все. Какое дело летописцу — монаху или боярину — до каких-то там безымянных «холопейка-менщиц».

На некоторых белых камнях Борисоглебской церкви в Кидекше, а также на других каменных постройках позднейших лет можно различить маленькие, высеченные резцом буквы или непонятные, подчас весьма замысловатых очертаний, значки, так называемые «граффити». Что это? Зарубки здешних жителей — дескать, не забыть бы о том, о сем? Или в древние времена мальчишки нашли поломанный скарпель и давай баловаться — буквы и черточки насекать? А может быть, эти памятные знаки единственные подлинные подписи древних строителей?

Откуда пришли эти первые на Суздальской земле зодчие-хитрецы?

Переняли ли свое мастерство от строителей соборов и замков Италии и Германии, или учились у искусных греков из Царьграда, или строили в княжестве Галицком, что на юго-западе Руси, или возводили храмы в далеких Грузии и Армении? Или те зодчие лишь в самые седые времена Киевской Руси учились у иноземцев, а позднее их сыновья стали искусными мастерами, творцами прекрасного?

Но откуда бы ни явились те безымянные хитрецы, мм знаем одно: они создали подлинные белокаменные чудеса, создали в едином стиле, единым вдохновенным порывом. И первыми по времени чудесами являются церковь Бориса и Глеба на Кидекше и Спасо-Преображенский собор в Переславле-Залесском.

 

 

«Сказания о белых камнях» Голицын С.М.

 

 

Следующая страница >>> 

 

 

 

Вся библиотека >>>

Содержание книги >>>