Вся библиотека >>>

Содержание книги >>>

 


НашествиеСказания о белых камнях

 

Сергей Михайлович Голицын


 

Нашествие

 

 

Возможно, возникнет вопрос: почему же собор в Юрьеве-Польском назван Последней жемчужиной? Да, та лебедь белая, имя которой — Зодчество Владимиро-Суздальской Руси, та рожденная народом птица, что от храма к храму взлетала все выше и выше, упала, пронзенная злою стрелою, и ее лебединая песня была пропета.

О безвременной и страшной гибели белой лебеди пойдет сказание.

Весной 1223 года прискакали во Владимир к великому князю Юрию Всеволодовичу гонцы от южных князей:

—        Поспешай,  князь!  Или  сам  собирайся,  или  свои полки снаряжай. Идут к Дону полчища, незнаемые, несметные,  побили  они  половцев,   согнали  их   с   дедовых пастбищ, многих поубивали, в полон побрали.

Не любил князь Юрий скоро дела решать. Не день, а неделю и другую думал он думу.

Других гонцов южные князья прислали.

—        Поспешай, князь, на выручку! Переплыли те враги Дон. Идет их сила без числа. А народ тот — самого сатаны дети. Помчимся им навстречу, не дадим их коням

топтать   землю   Русскую.   В   степях   половецких   червленными щитами преградим им путь.

Послал Юрий гонцов в Ростов к племяннику Васильку — сыну покойного брата Константина.

—        Сказывал   ты   мне — застоялись   твои   кони   резвые,   заржавели   мечи   в   ножнах   твоих   дружинников. Пришла пора, седлай коней, скачи за подвигами ратными.

И собрал тот же час пятнадцатилетний Василько дружину свою храбрую. А из других городов никто не поехал. Лишь ростовцы сели на коней, поскакали. Спешили они, мчались без отдыха, пока не доскакали до города Чернигова.

Стон стоял в Чернигове, жены и дети плакали. Услышали ростовцы весть страшную: встретились на реке Калке с теми врагами незнаемыми полки Черниговские, Киевские, Волынские и союзные с ними половцы. Но не было меж князей согласия. Одни повели свои рати вперед, другие дожидаться остались. Как столкнулись биться, так побежали половцы. А дети сатанинские побили сперва одни русские полки, потом другие, иных воинов в плен забрали, но не пошли они на землю Русскую, а зажгли степи и назад за Дон переправились.

Записал летописец такие слова, смутной тревоги исполненные:

«Кто суть и откуду приидоша, и что язык их и которого племени суть, а что вера их? Зовут же я татары, инии глаголют таурмены».

И еще летописец назвал витязя из Ростова — Александра Поповича. Он сложил свою буйную голову в той страшной битве. А с ним было «70 храбров».

Молва народная переиначила того Александра в Алешу. Чем полюбился народу славный богатырь Алеша Попович — неизвестно: то ли удалью своей, то ли веселым нравом. Много былин да песен про него сложено. И теперь имя его знакомо каждому школьнику.

Вернулся Василько со своей дружиной, так и не обнажив мечей; по дороге к дяде Юрию во Владимир заехал, рассказал ему, что слышал. И еще поведал он думу тайную: дочь Марию — тринадцать только годков ей, а другой такой красы на всем свете не сыскать.

— Молод ты еще, придет время, пошлю сватов, — ответил князь Юрий. — Расскажи, что еще знаешь о том страшном народе?

Ничего не мог добавить Василько. И с той поры о тех неведомых, чье имя было татары или таурмены, никаких вестей не было. Год прошел, и другой, и третий. Как пришли враги — и ушли, «мнози зла сотвориша».

Опять принялись князья, как и прежде, то ссориться, то мириться, водили полки один на другого. В Суздальской земле по велению князя Юрия строились храмы белокаменные.

Богатую свадьбу сыграли в городе Москве. Женил князь Юрий племянника Василька на писаной красавице княжне Марии Михайловне Черниговской. Почестей пир целую неделю гремел.

И увез Василько молоду жену в град Ростов, в свой терем узорчатый. Стали они там жить и детей плодить. И была меж ними любовь, как у сокола с соколицей.

Сказал летописец про  молодого  князя  такие  слова:

«Бе же се Василко лицьм красен, очима светел и грозен взоромь, и паче меры храбор, сердцем же легок».

И не думали тогда на Руси, что татары в тот свой поход на разведку приходили.

Владыка их наибольший — Чингисхан многие земли повоевал — Китай, и Хорезм, и другие царства от Тихого океана и до самых берегов Каспийского моря и до Волги. Пожелал хан дознаться, а дальше на запад какие царства лежат, и богато ли дальние народы живут по другую сторону покоренных им народов, и крепки ли у них города, и храбро ли их войско?

Лелеял Чингисхан думу тайную: от царства к царству покорить все народы до самого Последнего моря. А где то море — никто не знал.

Но не суждено было сбыться его гордым думам. В 1227 году он умер.

Стал верховным владыкой сын его Угедей. Сыновья и внуки Чингисхана разделили меж собой все покоренные земли. Внуку его, хану Батыю, достались степи по Нижней Волге, по берегам Каспийского моря и до самых гор Кавказских.

Мало показалось Батыю этих земель, пожелал он большего, захотел с дедом своим славой сравняться. Не год и не два готовил он к великой войне свои тумены и собрал столько войска, сколько в степи ковыля.

Целый месяц переправлялись татары через Волгу, все лето пасли коней по степям донским. А к осени двинулись они на Русь. Было это в 1237 году. Первым на их пути лежало Рязанское княжество.

Как прослышал Рязанский князь Юрий Ингваревич о приближении полчищ несметных и неведомых, так послал старшего брата своего Федора с богатейшими дарами — с золотыми и серебряными сосудами, табун лучших скакунов привели русские.

Принял Батый подарки. А какой-то предатель шепнул ему, что есть жена у Федора Евпраксия — красавица, как звезда утренняя.

И потребовал Батый:

—        Отдай мне свою жену!

Как перевел толмач слова басурмана, так потемнел лицом Федор и сказал:

—        Лучше помереть мне на месте,  но такого бесчестия не будет.

И тотчас же зарезали его слуги Батыевы.

Двинулись татары на Рязань. Топтали они озимые посевы, сжигали деревни, все на своем пути сметали. А тех, кто в руки им попадался, убивали без пощады.

 

...Идуть от Дона и от моря,

И от всех стран. Рускыя плъкы оступиша,

Дети бесовы кликом поля прегородиша.

 

Некованные кони их были резвы и выносливы, а кривые сабли остры, как осока. Метко стреляли татары из луков. И военачальников своих слушались, как сыновья отцов. А кто в битве коня заворачивал, того на месте закалывали. Оттого и  славились татары  своей  отвагой.

Послал Рязанский князь Юрий гонцов во Владимир к своему тезке великому князю Юрию.

— Поспешай немедля. Собирай полки. Забудем прежние распри. Идет на нас сила небывалая. Сына моего любимого убили.

В стародавней вражде с Рязанью были князья Суздальские. Надумал великий князь Юрий недобрую думу:

«Не сыщут татары дороги во Владимир. Преградила им путь Ока широкая, далее леса и болота раскинулись, по тропе узкой лишь гонец проскачет. Не добраться татарам до берегов Клязьмы. А коли побьют и пожгут   они   рязанцев — видно,   такова   соседям   судьба».

И не направил Юрий свои полки на подмогу.

Ничего другого у рязанцев не оставалось, как взяться за оружие и идти к рубежам своей земли, навстречу полчищам Батыя. Встретились обе рати, но силы были слишком неравны. Однако победа досталась врагам дорогой ценой, погибло их множество. И рязанцы все до одного, вместе со своим князем, пали смертью храбрых.

Подступили татары к Рязани. Встали на стенах все жители — и стар, и млад, и жены. Лили они на врагов смолу горячую, камни кидали.

Но славились татары своим умением осаждать и скоро брать города. Были у них стенобитные тараны, называемые пороки. Вешали они на цепях на особые станки комлем вперед двадцатиаршинной длины вековые сосновые лесины, раскачивали их туда-сюда, били торцом по дубовым бревнам стен и разбивали стены. Таких хитроумных орудий не знали на Руси.

И еще были у татар камнеметы. Меж двух бревен растягивали они жилы верблюжьи, словно рогатки мальчишечьи, и закидывали в город камни, в горящую паклю обернутые. И камнеметов на Руси тоже не знали.

Говорит летописец: «Нача же Батый пороки ставити и бита на град».

На шестой день, 21 декабря, в трех местах рухнули рязанские стены, и закипела битва на улицах, пожаром объятых. К вечеру взяли татары Рязань, пожгли, пограбили дочиста, побили всех жителей до единого и далее направили коней.

Говорит летописец:

«И не было стонущаго, ни плачущегося... Но вси вкупе мертвы лежаще».

Молодая княгиня Евпраксия с малолетним сыном своим убежать успела и в монастыре Николы на реке Осетре укрылась. Как завидела она, что скачут татары, так поднялась на монастырскую башню и с сыном на руках бросилась вниз. Тут и смерть пришла и ей и младенцу.

Дальше, дальше пошли татары на северо-запад. Нашелся проклятый изменник, кто показал им брод через Оку. Переправились они на левый берег, повернули коней на Коломну.

Встретил их передовой отряд суздальцев. Схватились рати под коломенскими стенами. Но было русских в двадцать, а то и в традцать раз менее, немногие бегством спаслись. Сожгли татары Коломну и всех жителей до единого поубивали.

Подобно огненному смерчу, дальше и дальше, к самому сердцу земли Русской подбирались их тумены.

Подошли татары к городу Москве, обложили стены городские от поля до речки Неглинной, до скованной льдом Москвы-реки. Засело за кремлевскими деревянными стенами войско суздальское под началом воеводы Филиппа Нянько и третьего сына великого князя Юрия отрока   Владимира.   Было  ему  шестнадцать  только  лет.

В страшной битве полегли костьми русские, пал старый воевода. Москва погорела до последней избенки, жители были убиты, молодой княжич Владимир в плен попал; лишь немногие, «босые и беспокровные, издыхающие от мраза (мороза)», спаслись.

Как взяли татары Москву, так затаилась вся земля Русская. Куда они повернут: на север ли — на Тверь и далее на Новгород, на запад ли — на Смоленск и на Полоцк, или на восток — на Владимир?

На восток повернули, прямиком на Владимир хлынули, как воды весенние. Разливались многие потоки, одни тумены правее текли, другие левее, и каждая капля в тех ручьях была всадником татарским. Оставались после этого наводнения лишь черные пожарища да неприбранные трупы.

Тягостно читать летописи о той зиме. Но нигде не говорит летописец, почему же так скоро доставались татарам победы и так быстро двигались их полчища?

Умели сражаться простые русские воины, без страха рубились они мечами, крошили шестоперами, кистенями, дубинами, и стрелы их метко впивались в тело врага. Умели умирать русские воины, а в плен не сдаваться.

Но самая большая беда была, что меж русскими князьями не имелось согласия. Уже сказано было, что великий князь Владимирский Юрий Всеволодович не направил подмоги князю Рязанскому. И оплошал он, что малое войско в Коломну послал, и было оно разбито, а другое малое войско в Москву послал, и оно там погибло.

Когда же татары на Владимир повернули, оставил Юрий в городе опять же малое войско под началом сыновей своих Всеволода и Мстислава и старого боярина Петра Ослядюковича, оставил всю семью свою и поскакал на Стародуб и на Ростов новые полки собирать, чтобы идти на выручку стольного города. Верно, думалось ему, выдюжат крепкие стены любую осаду.

Подступили татары ко граду Владимиру со всех сторон. Было это 3 февраля 1238 года. Увидели они многие златоглавые храмы и терема златоверхие и поняли: ждет их тут добыча — коней не хватит навьючить. И завыли они голодным волчьим воем.

Смотрели владимирцы со стен, с крепостных башен, как черным дымом застилались в посадах полыхающие избы, слушали, как дети сатанинские, раскосые, свирепые, выли в нетерпении. И поняли они: конец им пришел. Но не испугались осажденные, только крепче сжали рукояти мечей да топорища.

Тут увидели — ведут кого-то татары к Золотым воротам, в спину толкают. И узнали они княжича Владимира. Был он в рубище, босыми ногами по снегу переступал.

Записал о нем летописец: «Бе бо уныл лицем — изнемогл бедою от нужди».

Хотели старшие его братья Всеволод и Мстислав тотчас же отворить ворота, с малым своим полком на выручку броситься. Удержал их старый Петро Ослядюкович, показал рукой,, какая сила татарская поодаль стоит. И пустили осажденные со стены и с верха Золотых ворот по стреле.

Поняли татары —не выманить им русских из крепости, и тоже по стреле пустили. Подскочили они ко княжичу Владимиру и зарубили его на глазах родных братьев и всех осажденных. И тотчас же погнали злосчастных пленных собирать страшные стенобитные пороки и камнеметы. Никогда таких придумок не видали осажденные, и неведомо им было, что татары затеяли.

Отрядил хан Батый часть своих туменов на Суздаль, а там никаких русских полков не стояло. Взяли татары град беззащитный, зажгли, кого побили, кого в плен позабрали и опять ко Владимиру воротились.

В посадах владимирских разобрали они многие избы, в трех местах завалили бревнами рвы и подтащили к самым стенам тяжелые пороки. Не сами татары принялись раскачивать бревна пороков, а заставляли они пленных: нагайками их хлестали, копьями кололи тех, кто медлил.

И лили осажденные смолу и кипяток на головы горемычных своих же русских.

А татары меж тем с коней спешились, к приступу стали готовиться. Пленные все раскачивали пороки, все били комлями бревен. Тяжким человечьим стоном стонала стена дубовая. Скоро так застонет вся земля Русская. Били, били комлями бревен ошалелые от страха пленные.

Не выдюжила стена ударов и упала. Хлынули татарские полчища в пролом вправо от Золотых ворот. В тот же час рухнули стены и возле Орининых, и возле Медных ворот.

Страшное побоище завязалось на улицах. Жены, дети защищались, кто чем мог. Каждую землянку, избу, терем, церковь брали татары приступом.

Те русские, кто жив остался, с боем отошли в старый Мономахов город. Но вскоре и там рухнули ворота. Увидели осажденные — смерть за ними пришла, но никто не попросил пощады; бились, пока меч, топор либо нож рука держала, пока очи видели, кого разить.

Была возле Успенского собора звонница невеликая, на двух дубовых столбах с перекладиной, с крышей тесовой. Седой звонарь бил в колокол беспрерывно.

А в старом соборе набралось полным-полно женщин, детей, стариков немощных. Наверху, на полатях, сама великая княгиня Агафья стояла с дочерьми, со снохами, с малолетними внучатами. Епископ Митрофаний в золотых с черным ризах служил, отпевал он и убиенных и живых, кадил кадилом, и пели все хором за самих себя похоронную молитву «Со святыми упокой».

Подскочили татары к собору, убили того звонаря, но не смогли разбить кованые входные двери. Тогда обложили они бревнами стены соборные и подожгли их. Дым пошел внутрь сквозь окна. Сперва слышно было пение молитв, потом крики да стоны истошные, потом все затихло.

Подтащили татары пороки к собору и повалили двери. Ворвались они внутрь, начали грабить, жечь- пелены шитые, книги рукописные, с мертвых одежды стаскивали, серебряные и медные сосуды, драгоценные ткани в свои торбы укладывали. И разграбили собор дочиста. А драгоценную ризу с иконы Владимирской богоматери хан Батый себе взял. Как глянули на него с печалью невыразимой богородицыны очи, так побелел он весь и приказал икону на место поставить.

Лют был хан, видел он, сколько лучших его воинов перебили русские, и повелел не щадить никого.

Жен и дев, кого взяли в полон, убивать не стали, а кинулись глумиться над ними.

И дрожала рука летописца, когда выводил он такие слова:

«А иныя ямлюще вязаху и груди възрезываху и жолчь выимаху, а с иных кожу одираху, и иным иглы и щепы за нохти бияху».

Дальше двинулись татары, огненными потоками по земле Русской разливаясь...

Не летописец, а предание народное сказывает:

Ехал из Чернигова в Рязань храбрый витязь рязанец Евпатий Коловрат со своей дружиной. Увидели они на месте родного города одни пожарища и замерзшие неприбранные трупы и направились по следам захватчиков. По пути примыкали к ним уцелевшие, кто мог дубину либо топор держать.

Догнали храбрецы татарское войско, стали охотиться по ночам на отставших, на сонных и на хмельных, многих успели зарезать, но наткнулись на засаду и в неравном бою все до одного были перебиты.

Приволокли к Батыю мертвого Евпатия. Хан поразился его ростом, его могучей статью и сказал военачальникам, что рад был бы видеть такого богатыря в своем войске. Он повелел похоронить Евпатия и других павших русских храбрецов с честью.

Дальше, дальше по снежным полям. и лесам, сквозь метели и морозы правили татары коней.

И  опять дрожала  рука  летописца,   когда  писал он:

«Окаяннии ти кровопийцы — овы идоша к Ростову, и ини к Ярославлю, а ини на Волгу на Городець и ти плениша все по Волге, а ини идоша на Переславль и тъ взяша и оттоле всю ту страну и грады многы, все то полониша... и несть места, ни веси, ни сел тацех (таких) редко, идеже не воеваша на Суждальской земли и взяша городов 14, опричь слобод и погостов...»

В дремучую лесную глушь, что на запад от Ярославля, где одни медведи, да рыси, да росомахи прятались, а волкам да лисам ходу не было, забрел великий князь Юрий- со своими полками. Думал он заманить врагов в леса нехоженые, в яруги глубокие. Не дойдут враги по дорогам неготовым, по сугробам рыхлым до его стана возле малой речки Сити, заблудятся, от бескормицы кони их падать начнут. До весны отсидится его войско, а как растают снега и войдут реки в свои берега, так поведет он полки на выручку осажденного града Владимира. Не знал он, что есть у татар пороки и камнеметы.

Привел к нему из Юрьева-Польского свой малый полк брат Святослав. А брат самый меньший, Иван Стародубский, со своей дружиной в лесах где-то укрылся. Подошли полки Ростовские с племянником Василько Константиновичем и его братьями младшими.

Много было войска у брата Ярослава. Годом раньше позвали его княжить в Киев, да недолго он там оставался. Как молва до него долетела, что двинулись татары на землю Русскую, так в свой Переславль-Залесский воротился.

Что он потом предпринимал — в летописях ничего не говорится. Надо полагать, как узнал он, что татары Москву взяли, так в дебри заволжские со всем своим войском отошел.

Трех гонцов, одного за другим, посылал к нему Юрий.

—        Брат, помогай! Брат, выручай!  Поспешай ко мне со своими полками!

И трижды отвечал ему Ярослав:

—        Вот подойдут новгородцы, так направлю коней к твоему стану.

А сам медлил, сам ждал, куда татары дальше повернут.

Из Владимира прискакал гонец к великокняжескому стану.

Узнал Юрий, что вся семья его погибла, и все жители погибли, и град его стольный взят врагами и дотла погорел.. Перекрестился он и не сказал ни единого слова.

А еще гонец прискакал с вестью, что татарское войско надвое разделилось. Одни тумены сам хан Батый на Тверь повел, а другие ведет Батыев военачальник Бурундай на восток. Понял Юрий: сюда на его стан метит.

А уж преодолели татары лесные дебри да глубокие снега и, как лавина, как смерч неминучий, подходят, приближаются... И еще понял Юрий, что дальше пути нет. Настал час великой битвы. Либо татары победят, либо русичи. Повелел Юрий лес рубить, спешно городить на поляне стены, сосновые и еловые. Да не успел тына кругом поставить, как подошли татары, обложили стан.

Настал день святого Герасима Грачевника 4 марта. По народным приметам, в этот день грачи прилетают. А заместо них иные черные птицы в тот страшный год на Русь налетели.

Закипело побоище. Столько крови не лилось на земле Русской никогда.

Л синей рати не слышано! С зараниа до вечера, С вечера до света Летят стрелы каленыя, Гримлют сабли о шеломы, Трещат копиа харалужныя В поле незнаеме...

Умели драться простые русские люди. И умирать умели,   когда  приходила   пора   умирать.   Многое   число храбрых воинов головы свои сложило. На каждого русского убитого не менее двух татар мертвых пришлось.

Как светлый витязь из древнего сказания, скакал на белом коне храбрейший из храбрых князь Василько Ростовский. Шестерых врагов порубил он мечом, пятерых копьем пронзил. Да сломалось копье, да притупился меч, да убили коня. Пеший взял Василько в руки дубину. И затрещали татарские головы.

Но сыскался коварный татарин, схоронился за елку, снегом засыпанную, и закинул на шею витязя аркан, из верблюжьих сухожилий повитый.

Повалился храбрый Василько. Бросились на него татары и связали его по рукам и ногам.

А князь Юрий меж тем с холма руководил боем. Был он тучен и велик ростом и кольчугу носил тяжелую. Алый стяг развевался за ним. Заприметили его татары издали. Поскакала к нему сотня татарских всадников. До последнего сражались княжеские телохранители и все до одного были перебиты. Сам Юрий упал с отрубленной головой.

А князь Святослав ускакал, с ним его племянник — брат Василька Владимир Углицкий и пятнадцать дружинников. Только они одни спаслись.

Сколько русских и сколько татар пало в той битве при Сити, никто не считал. Некому было считать. Сила победила силу.

Узнал Бурундай, что в плен русский князь попался, и видеть его пожелал.

Привели в шелковый шатер Василька, связанного, оборванного,   всего   в   крови.   И   сказал   ему   Бурундай.

—        Храбро  ты  сражался.  Теперь  поклонись  мне  до земли. И клятву дай, что будешь нашему великому хану Батыю верой и правдой служить. А он даст тебе все земли русские — Суздальские,   Рязанские  и  другие,  какие  покорит.

Как перевел толмач эти слова, так выпрямился связанный Василько и Бурундаю в лицо плюнул. Тут подскочили к пленнику татары и зарубили его до смерти...

А сам хан Батый тем временем вел другие тумены на север. Узнал он, что где-то в лесах князь Ярослав со своим полком хоронится, и послал к нему гонца с такими словами:

—        Ты против меня не воевал, зла на тебя не держу. Чего прячешься — выходи.

Явился к нему Ярослав, поклонился в ноги. И поставил его Батый на Суздальской земле великим князем, ему покорным.

Сколько лет завидовал Ярослав удачливому брату Юрию, теперь удача ему перекинулась. Получил он из рук татарских золотой стол Суздальский.

От него и от потомков его пошли великие князья Владимирские, Московские и всея Руси — Александр Невский, Иван Калита, Дмитрий Донской и многие другие. Кончился его род на сыне Ивана Грозного, на слабоумном царе Федоре Ивановиче...

Хан Батый отпустил Ярослава во Владимир и повел свои полчища дальше. Прослышал он, что за лесами дремучими, за болотами зыбучими, за озерами бездонными стоит город, в каком под каждой каменной церковью в подклете держат купцы казну несчитанную. И зовется тот город Господин Великий Новгород.

Заторопил Батый свои тумены. Спешил он, пока вешние разливы путь не преградили. Пошли татары на север, взяли Тверь.

Подошли к Торжку. Решили его жители обороняться. Две недели приступ за приступом кидались татары на стены города, пока в страшной сече не взяли его и не уничтожили всех защитников до последнего.

—        Идут,   идут,   все   ближе,   ближе!.. — разносились недобрые вести.

Начали новгородцы к долгой осаде готовиться: оружие точили, рвы углубляли, стены чинили, с ближних и дальних весей жито в город свозили, скот приводили.

Весна пришла, солнце пригрело, оттаяли болота, вскрылись реки, забурлили потоки. И не стало пути на Новгород ни конному, ни пешему.

А кони татарские от бескормицы стали падать. А ряды Батыевых войск после многих битв совсем поредели. Ста верст не дошли татары до Новгорода, и от Игнача-Камня вспять повернули. А где тот Камень лежит, никто в наше время не знает.

Татары потопили в озере Селигер свою несметную добычу, побросали свои хитроумные стенобитные пороки и камнеметы, пленных поубивали и налегке, на отощалых конях двинулись на юг. Мимо славного города Смоленска без задержки прошли, только посады пожгли. Приблизились к малому городку Козельску.

—        Что  же  идем  в  свои   степи   без  добычи? — возроптали иные татарские военачальники. И Батый остановил тумены, повелел взять Козельск приступом.

Княжил там шестилетний мальчик Василий, родом Ольгович. Говорит предание, будто сказали козельцы: «Хоть и мал наш князь, биться станем за него до последнего».

Пятьдесят дней топтались татары под стенами Козельска. Назвали они его «Могу Болгусун», что значит «Злой город». А было их во сто раз больше, чем русских. На пятьдесят первый день взяли они город и порубили всех жителей до единого. По преданию народному, юный Василий потонул в крови своих подданных.

Ушли татары в степи на Нижнюю Волгу коней кормить, к новым походам готовиться.

Меж тем Ярослав, по воле Батыя ставший великим князем во Владимире, начал править сожженной Суздальской землей.

С берегов Сити привезли во Владимир останки обезглавленного князя Юрия и похоронили в обгорелом Успенском соборе. Там же похоронили всех несчастных, кто задохнулся в дыму внутри храма. Младенцев положили отдельно, обернув трупики берестой.

Изрубленное тело своего мужа Василька нашла молодая безутешная вдова его, княгиня Мария, в Шерен-ском лесу близ Углича; она привезла его в Ростов, закутанного в саван, и тайно от татар похоронила в соборе. Где находится гробница славного витязя — до сих пор никто не знает...

На другой год снова поднялись татарские полчища. Иные тумены пошли вверх по Волге, разнося повсюду ужас и смерть. Жители в страхе покидали города и веси. Сожгли татары покинутые Гороховец и Нижний Новгород и повернули на восток вдоль Волги и вверх по Каме, покорили те народы, какие там жили, и вновь вернулись в свои степи.

А другие их тумены пошли по Днепру, взяли Переяславль-Южный, Курск, Новгород-Северский, Чернигов и подошли к самому Киеву. Поглядели они на его крепостные стены с башнями, на златоглавые храмы по холмам, подумали, поразмыслили и не стали через Днепр переправляться, а вспять воротились.

На третью осень пошли они прямиком на мать городов русских. Было их столь много, что, по словам летописца, скрип телег, рев верблюдов, ржание коней за сорок верст слышались.

Подождали они, пока Днепр не замерз, и переправились по льду. Встретили их киевляне с оружием, лицом к лицу. Бились сперва у стен киевских, потом на улицах киевских, потом в последнем оплоте осажденных — внутри Десятинной церкви. Дотла выгорел златоглавый Киев, и ни одного жителя не осталось: кто лег в сыру землю, кто в плен попал. Было это на Николин день 6 декабря 1240 года.

Дальше, дальше на запад тремя отрядами двинулись татары, прошли Русскую землю насквозь, победили войска венгерские, потом польские, потом немецкие, торопились добраться до самого Последнего моря, какое теперь зовется Адриатическим.

В тот год страх обуял весь Запад. В Италии, во Франции, даже в Англии молились люди по всем монастырям и соборам. Не поплыли рыбачьи суда в море, незасеянными остались нивы, не стали строить плотники и каменщики, клады повсеместно закапывали. Ждали народы Европы прихода врагов.

Но, видно, изменило татарам счастье, грудью встали перед ними храбрые чехи и в битве под Оломуцем разбили один из отрядов Батыя. Повернули татары вспять на восток, опять прошли насквозь землю Русскую и остановили коней в низовьях Волги.

Народы Европы вздохнули с облегчением. Не увидели они татарских быстрых коней. А всю тяжесть страшного ига монголо-татарского приняла на себя Русь. Загородил народ русский западные страны своим измученным телом, как бы щитом.

Тяжко досталось Руси. Но не приуныли жители городов и селений. Те, кто уцелел, вернулись на свои старые пепелища. И тотчас же принялись осиротелые люди землянки копать, чтобы от дождя и мороза укрыться. И не отдали они врагам свои мечи, да копья, да колчаны со стрелами, а припрятали.

Во время Отечественной войны служил я в составе тех войск, какие освобождали униженную, сожженную, но не покорившуюся Белоруссию.

Много раз приходило мне тогда на ум страшное татарское нашествие. На всю жизнь запомнил я одну маленькую деревеньку Ола Гомельской области, затерявшуюся в болотах Полесья.

Гитлеровцы из мести за убитых партизанами эсэсовцев загнали всех жителей той деревни в две или в три избы, забили окна досками и подожгли. Тех, кто выскакивал, они тут же расстреливали, а потом запалили и всю деревню.

Я попал на пожарище весной, на второй или третий день после изгнания врагов. Как нелепые башни, высились на пожарищах закоптелые печи. Оборванные женщины что-то деловито искали меж обугленных бревен. Другие женщины в самодельных таганках в щербатых горшках варили картошку. Дети в лохмотьях копошились вокруг, и лица у всех были сухие, серые, окаменелые, с глазами, разучившимися плакать. Стоял кисловатый, отвратительный запах мертвечины, заглушавший запахи пробуждающейся земли.

Я наткнулся на обгорелый скелетик младенца так лет шести; верно, его только что вытащили из пожарища. Был ли это мальчик или девочка, не знаю. Почему-то уцелели ноги, обернутые холщовыми онучами, перевязанные лыковыми тесемками и обутые в лапоточки.

Вокруг пожарищ стояли яблони, иные из них погибли от огня и раскинули во все стороны черные, изуродованные и рогатые сучья. А другие яблони обгорели только с одной стороны, и две-три их ветви уцелели. И каждая такая живая ветвь, словно пеной, была осыпана белыми и бело-розовыми цветами, прекрасными, как сама красота, как белая царевна Покрова на Нерли.

И я подумал, что и в сожженном татарами Владимире когда-то так же деловито разбирали женщины обгорелые бревна, копали землянки, варили на таганках пищу. И никто не плакал — некогда было плакать. И пахло весной и трупами. И, может быть, непохороненный скелет младенца, обутый с холщовые онучи и в лыковые лапоточки, лежал в стороне.

И так же пышным белым и бело-розовым новозданным цветом цвели по владимирским холмам и оврагам полуобгорелые яблони. И стояли прекрасные, как яблоневый сад, белокаменные закоптелые храмы...

Много преданий, сказок, былин, поговорок, пословиц пошло на Руси после Батыева нашествия, после монголо-татарского ига. И нет сказания поэтичнее и прекраснее, чем «Сказание о невидимом граде Китеже».

В летописях о таком городе нет ни единого слова, но сохранилась весьма чтимая среди старообрядцев древняя «Книга, глаголемая летописец».

В той книге рассказывается, как пришел на Русь лютый хан Батый с несметным войском, как татары пожгли многие города и селения, а жителей — кого поубивали, кого в неволю угнали. Брал хан Батый города один за другим, пока не подошел к самой Волге. На другом берегу стоял город под названием Малый Китеж. Переправились татары через Волгу, осадили его и взяли приступом. Все жители были убиты, одного лишь Гришку Кутерьму татары пощадили. Он взялся показать им дорогу в Большой Китеж, а стоял тот город, прекрасный и несметно богатый, за трясинами зыбучими и трущобами лесными на трех горах на берегу озера Светлояр. Правил там князь Георгий Всеволодович.

Встретило княжеское войско татар на берегу реки Керженца. Страшная битва кипела весь день до солнечного заката. Под покровом ночи князь с оставшимся войском отступил к городу. Китежане заперлись за его дубовыми стенами и в трех церквах, стоявших на трех горах над озером, начали молиться.

И будто молились они столь усердно, что богородица укрыла их город. Город исчез. Татары, пораженные чудом, в страхе отступили, а предателя Гришку убили.

По одному сказанию — Китеж остался на трех горах, но люди не могут его видеть, и только в тихую погоду и только немногие «благочестивцы» различают в озере отражение его изб, башен и церквей, могут услышать малиновый звон его колоколов.

По другому сказанию — город ушел глубоко в землю, и те же «благочестивцы» могут услышать звон его колоколов.

По третьему сказанию — город утонул, ушел в озеро, и опять же лишь «благочестивцы» могут в чистой воде разглядеть его и услышать звон колоколов.

Многое в этих сказаниях идет от подлинной истории, но разные события в памяти народной перемешались. Князь Георгий Всеволодович — это великий князь Суздальский Юрий (Гюрги) Всеволодович, битва при Керженце — это битва при Сити, в которой, однако, князь Юрий погиб, а спасся его брат Святослав. Город Малый Китеж — это старинный Городец на Волге, близ которого теперь построена Горьковская ГЭС. Непроходимая дорога, по которой татары не смогли добраться до Большого Китежа, — это дорога на Новгород. Озеро Светлояр действительно существует. Оно находится в тридцати километрах от города Семенова Горьков-ской области близ села Владимирского на реке Люнде.

А где же сам невидимый град Большой Китеж?

Многие писатели побывали на берегах таинственного озера, написали о нем проникновенные строки. Были там Мельников-Печерский, Короленко, Пришвин, Дурылин, поэты Клюев, Волошин. «Голубым оком с березовыми ресницами» назвал то озеро Пришвин.

Римский-Корсаков создал свою бессмертную оперу — «Сказание о невидимом граде Китеже».

Когда было мне шестнадцать лет, взял меня с собой в те края один молодой ученый-фольклорист помогать ему записывать сказки, песни, частушки.

Прибыли мы на озеро Светлояр в тот самый день престольного праздника Владимирской богоматери, когда множество людей собралось на трех прибрежных горах. На одной горе, заросшей лесом, я увидел такое, словно попал даже не в XVI век, а в древние языческие времена. Старухи с восковыми, изможденными лицами молились озеру и деревьям, а две самые рьяные попытались ползти вдоль топкого берега.

На средней горе предприимчивые и не столь древние старухи бойко торговали семечками, пряниками и разной снедью. На третьей горе парни и девчата под гармошку плясали и пели лихие частушки.

Ходил я вокруг озера. Круглое «голубое око с березовыми ресницами» было совсем небольшое, меньше километра в поперечнике. И хоть знал я, что невидимый град — это сказка, поэтичное предание, все равно вглядывался в прозрачные омута, видел, как рыбы ходят, как стелются водоросли, а таинственный город с тремя белокаменными церквами мне не показался.

С тех пор прошло много лет. Слышал я, что аквалангисты ныряли в озерные глубины, но ничего не нашли. Читал я одну статью, где загадка озера сравнивалась с загадкой исчезнувшей Атлантиды и говорилось, что, может, и правда некогда существовал город, который провалился под землю во время страшной геологической катастрофы.

И хочется верить, что и сейчас стоят на дне озера Светлояр три белокаменные церкви невидимого града Китежа. И равны они по красоте Златокудрой царевне — Покрову на Нерли.

Георгиевский собор города Юрьева-Польского, построенный за четыре года до татарского нашествия, был последней жемчужиной, лебединой песней, созданной при потомках Юрия Долгорукого.

Трудно сказать, до каких высей поднялось бы зодчество Владимиро-Суздальской Руси, кабы не татарское игр.

Зодчие, камнесечцы, каменщики, златокузнецы, ценинных дел мастера, прочие ремесленники почти все погибли, спаслись лишь немногие.

В те страшные годы княжил на юге Руси Даниил Романович Галицкий — Мономахович родом. Был он и храбр и умом крепок. Он и с татарами ладил, и сумел основать сильное и богатое княжество. Захотелось ему украсить стольный свой град Холм.

В летописи говорится о храме, воздвигнутом повелением Даниила.

Там, над западным ободверием, находилось резанное на камне изображение Христа, а над северным — святого Иоанна Предтечи. Сделаны «узоры те неким хытрычемь Авдеемь».

Этот Авдей, возможно, и был одним из оставшихся в живых владимирских камнесечцев. К сожалению, от того храма ничего не сохранилось.

За вереницу веков исчезли многие могущественные царства и государства, разрушились прекрасные дворцы, храмы, города. Но не погибло мастерство владимирских «холопей-каменыциц». Подобно тлеющему костру задремавших пастухов, подобно лампаде в келье летописца, оно едва-едва теплилось, но жило.

Уже через год после разорения Владимира в летописях упоминается об обновлении и освящении Борисоглебской церкви в Кидекше. Вскоре главы на Успенском соборе были покрыты, правда, не золоченой медью,  а тусклым  оловом.  Затем  пристраивается  к  нему кирпичный придел Пантелеймона (разобран в XVII веке). Верно, возобновлялись и другие храмы, только летописцы о том не упоминали.

Люди копали землянки, может, где избы рубили, а теремов не ставили; и такая узорчатая резьба, как прежде, больше не вилась по стенам. Не до красоты было, лишь бы день прожить.

Только через пятьдесят лет после монголо-татарского нашествия построилась первая белокаменная церковь в Твери, а через девяносто лет — в Москве. Они не сохранились. По их изображениям на иконах мы знаем, что были они одноглавы и видом напоминали владимирские соборы.

А в самом Владимире новые каменные храмы не строились целых триста лет. И великие князья после Ярослава и сына его Александра Невского не стали там жить. Захирел стольный град Андрея и Всеволода.

Но московские государи — потомки Всеволода Большое Гнездо — всегда помнили, что слава Москвы идет от былой славы Владимира и Суздаля, где высились знаменитые старинные белокаменные храмы — свидетели деяний их предков.

Первые московские государи венчались на великое княжение в Успенском соборе города Владимира. Они неоднократно посылали во Владимир богатые вклады. Именитые бояре, дворяне и купцы подражали им в «благочестии».

В Москве и в других ближних городах строились церкви по образу и подобию владимирских. Но такую тонкостную резьбу с треххвостыми львами, с грифонами, драконами и прочими чудищами московские зодчие не пускали на белые камни стен.

Один из тогдашних храмов — Успенский на Городке в Звенигороде — дожил до наших дней, претерпев не так уж много перестроек. Издали очертаниями своими он очень похож на Дмитриевский собор, красив, очень красив и строен, так же стоит высоко над рекой. Но нет на нем дивной резьбы, а вместо аркатурного пояса поперек его стен протянулись три белокаменные ленточки с кружевной, хотя и затейливой, но однообразной резьбой.

Московские государи заботились о Владимирских храмах. Когда в 1408 году в Успенском соборе случился пожар, были посланы во Владимир лучшие тогдашние   иконописцы   Андрей    Рублев   и    Даниил    Черный «с  дружиной».  Они  расписали  стены  собора  заново  и написали образа на иконостасе.

В 1415 году внезапно темной ночью напали на Владимир татары под водительством казанского царевича Талыча. Через Серебряные ворота ворвались они в город, начали грабить. Ключарь Успенского собора Пат-рикей не растерялся, успел выломать один из камней соборной стены, выгреб щебенку между внутренней и внешней кладками и в дыру спрятал золотую и серебряную церковную утварь, а также схоронил самое драгоценное — рукописные книги. Схватили татары Патри-кея, принялись его пытать. Говорит летописец: «И на сковраде пекоша и под ногты щепы биша». Не выдержал пыток несчастный и скончался, но тайны своей не выдал.

Клад ключника Патрикея искали и раньше, ищут его и теперь. Он еще не найден, он еще ждет пытливых археологов и когда-нибудь дождется.

В 1475 году во Владимир прибыл итальянский архитектор Аристотель Фиораванти. Великий князь Иван III поручил ему тщательно осмотреть Успенский собор и по образцу его построить подобный храм в Московском Кремле.

Именитый иноземец не хотел верить, что «дикие московиты» сами могли воздвигнуть столь прекрасный и величавый храм, и считал, что он построен итальянцами. Фиораванти выполнил поручение великого князя и построил в Московском Кремле также Успенский собор — один из лучших памятников, но уже московского зодчества.

Когда-то из Византии пришло на Киевскую Русь пя-тиглавие храмов. Зодчие Всеволода Большое Гнездо его переняли,   воздвигли   во   Владимире   знаменитый   собор.

А с XV века по многим русским городам стали строить могучие пятиглавые храмы, их архитектура менялась, но зодчие всегда помнили о пяти богатырях Успенского собора города Владимира.

Дальнейшая история этого знаменитого памятника старины обычна и печальна. Исторические источники неизменно отмечают пожары, «обновления», перестройки, «украшения», растеску окон, переделку глав.

Образа с иконостаса, что писали Андрей Рублев и Даниил Черный, при очередном «подновлении» собора в XVIII веке были проданы в церковь села  Васильевского Шуйского уезда. А фрески Рублева были безжалостно замазаны позднейшей безвкусной живописью.

Шатровая колокольня, стоявшая рядом с собором, в 1801 году рухнула от удара молнии, тогда воздвигли новую, в «классическом», столь неподходящем стиле.

В середине XIX столетия к Успенскому собору пристроили из кирпича и оштукатурили «теплую» Георгиевскую церковь. Архитектор пытался подделаться под старину, даже пустил поперек стен аркатурный пояс. Но получилось у каменщиков топорно и неумело. Где им было тягаться с мастерством их предков!

Только после революции великие творения Андрея Рублева и Даниила Черного были вывезены из села Васильевского и нашли себе достойное место в Третьяковской галерее и в Ленинградском Русском музее. Фрески Рублева внутри Успенского собора были расчищены.

А самому собору ныне возвращен его прежний облик, каким он был при Всеволоде Большое Гнездо. Пять богатырей по-прежнему стоят на высоком холме над Клязьмой, все пять в золотых шлемах. И стоят богатыри, как восемь веков назад стояли...

 

 

«Сказания о белых камнях» Голицын С.М.

 

 

Следующая страница >>> 

 

 

 

Вся библиотека >>>

Содержание книги >>>