Вся библиотека >>>

Николай Лесков >>>

 


Дурачок

Русская классическая литература

Николай Семенович

Лесков


 

Дурачок

 

 

Административная грация

 

Белый орел

 

Бесстыдник

 

Владычный суд

 

Воительница

 

Домашняя челядь

 

Дурачок

 

Дух госпожи Жанлис

 

Еврей в России (сокращенный вариант)

 

Железная воля

 

Жемчужное ожерелье

 

Жидовская кувырколлегия

 

Житие одной бабы

 

Загон

 

Запечатленный ангел

 

Зверь

 

Кадетский монастырь

 

Левша

 

Леди Макбет Мценского уезда

 

Леон дворецкий сын

 

Маленькая ошибка

 

Неразменный рубль

 

О русской иконописи

 

Обман

 

Овцебык

 

Очарованный странник

 

Печерские антики

 

Пигмей

 

Пламенная патриотка

 

По поводу крейцеровой сонаты

 

Повесть о богоугодном дровоколе

 

Последняя встреча и последняя разлука с Тарасом Шевченко

 

Привидение в Инженерном замке

 

Пустоплясы

 

Путешествие с нигилистом

 

Разбойник

 

Ракушанский меламед

 

Русский демократ в Польше

 

Русское тайнобрачие

 

Сказание о Федоре-христианине и о друге его Абраме-жидовине

 

Сошествие в ад

 

Справедливый человек

 

Старый гений

 

Таинственные предвестия

 

Тупейный художник

 

Умершее сословие

 

Час воли божьей (сказка)

 

Человек на часах

 

Чертогон

 

Штопальщик

 

Юдоль

 

 

 

 

 

 

 

Рассказ

 

 

     Кого  надо  считать  дураком? Кажется,  будто это всякий знает,  а если

начать сверять, как кто это понимает, то и выйдет, что все понимают о дураке

неодинаково. По академическому словарю, где каждое слово  растолковано в его

значении, изъяснено так, что "дурак --  слабоумный человек, глупый, лишенный

рассудка,  безумный, шут...".  В  подкрепление  такого  толкования  приведен

словесный  пример:  "Он был  и будет  дурак  дураком". "Дурачок -- смягчение

слова дурак".  Ученее этого объяснения уже и  искать нечего,  а  между тем в

жизни  случается  встречать таких дураков или дурачков,  которым эта  кличка

дана, но они, между тем, не безумны, не глупы и ничего шутовского из себя не

представляют... Это люди любопытные, и про одного такого я здесь и расскажу.

     Был  у нас в деревне  безродный крепостной мальчик  Панька. Рос  он при

господском дворе, ходил в том, что ему давали, а ел на застольщине вместе  с

коровницею  и  с  ее  детьми.  Должность у  него  была  такая,  чтобы  "всем

помогать";  это  значило,  что  все должностные люди в усадьбе  имели  право

заставлять Паньку делать за них  всякую работу,  и он,  бывало, беспрестанно

работает. Как сейчас  его помню: бывало, зимою,  -- у нас зимы бывают лютые,

--  когда  мы  встанем  и  подбежим  к  окнам, Панька  уже  везет  на  себе,

изогнувшись, большие салазки с вязанками сена, соломы и с  плетушками колоса

и другого мелкого корма для скотины и птиц. Мы встаем, а он уже наработался,

и редко увидишь его, что он присядет в скотной избе и ест  краюшку хлебца, а

запивает водою из деревянного ковшика.

     Спросишь его, бывало:

     -- Что ты, Паня, один сухой хлеб жуешь?

     А он шутя отвечает:

     -- Как так "с ухой"? -- он, гляди-ко, с чистой водицею.

     -- А ты бы еще чего-нибудь попросил: капустки, огурца или картошечки!

     А Паня головой мотнет и отвечает:

     -- Ну, вот еще чего!.. Я и так наелся, -- слава те Господи!

     Подпояшется и опять на двор  идет таскать то одно, то  другое. Работа у

него никогда не переводилась, потому  что  все его заставляли помогать себе.

Он и конюшни, и хлева чистил, и скоту корм задавал, и овец на водопой гонял,

а  вечером, бывало,  еще себе  и другим лапти плетет, и ложился он,  бывало,

позже  всех, а вставал раньше всех до света и  одет был всегда очень плохо и

скаредно. И его, бывало, никто и не жалеет, а все говорят:

     -- Ему ведь ничего, -- он дурачок.

     -- А чем же он дурачок?

     -- Да всем...

     -- А например?

     -- Да что за пример! -- вон коровница-то  все огурцы  и картошки  своим

детям  отдает,  а  он, хоть  бы что  ему... и не  просит у них, и на них  не

жалуется. Дурак!

 

     Мы,  дети, не  могли хорошо  в этом  разобраться,  и  хоть глупостей от

Паньки  не слыхали, и  даже  видели от  него ласку, потому  что он делал нам

игрушечные мельницы  и туезочки из бересты, --  однако и мы, как все в доме,

одинаково  говорили, что  Панька дурачок, и никто  против этого не спорил, а

скоро вышел такой случай, что об этом уже и нельзя стало спорить.

 

     Был  у нас нанят строгий-престрогий управитель,  и  любил он за  всякую

вину человека наказывать.  Едет,  бывало,  на  беговых  дрожках  и  по  всем

сторонам смотрит: нет ли где какой неисправности? И если  заметит что-нибудь

в беспорядке -- сейчас же остановится, подзовет виноватого и приказывает:

     --  Ступай  сейчас  в контору и скажи моим  именем старосте, чтобы дали

тебе двадцать  пять розог; а если  слукавишь -- я тебе вечером при себе велю

вдвое дать.

     Прощенья у него  уж и не  смели просить, потому что он этого терпеть не

мог и еще прибавлял наказание.

     Вот  раз. летом,  едет этот управляющий и  видит, что в  молодых хлебах

жеребята  ходят и не  столько  зелени  рвут,  сколько ее топчут и копытами с

корнями выколупывают...

     Управитель и расшумелся.

     А жеребят в этот год был приставлен стеречь мальчик Петруша, -- сын той

самой  Арины-коровницы, которая Паньке картошек  жалела,  а все своим  детям

отдавала.  Петруша этот  имел  в ту пору лет  двенадцать и  был телом  много

помельче Паньки и понежнее, за это его и дразнили  "творожничком" -- словом,

он  был мальчик  у матери избалованный  и на  работу  слабый,  а на расправу

жидкий.  Выгнал он жеребят рано утром "на  росу", и стало его знобить, а  он

сел да укрылся свиткою, и как согрелся, то на него нашел сон -- он и заснул,

а жеребятки в это время в хлеб и взошли.

     Управитель, как увидал это, так сейчас стегнул Петю и говорит:

     --  Пусть Панька пока  и за  своим, и  за твоим делом  посмотрит,  а ты

сейчас иди  в  разрядную контору и скажи  выборному, чтобы он  тебе двадцать

розог дал; а если это до моего возвращенья домой не исполнишь, то я при себе

тогда тебе вдвое дам. Сказал это и уехал.

     А Петруша так и залился слезами. Весь трясется,  потому что никогда его

еще розгами не наказывали, и говорит он Паньке:

     -- Брат милый, Панюшка, очень страшно мне... скажи, как мне быть?

     А Панька его по головке погладил и говорит:

     -- И мне тоже страшно было... Что с этим делать-то... Христа били...

     А Петруша еще горче плачет и говорит:

     -- Боюсь я идти и боюсь не идти... Лучше я  в воду кинуся. А Панька его

уговаривал-уговаривал, а потом сказал:

     -- Ну, постой же ты: оставайся здесь и смотри за моим и за своим делом,

а я скорей сбегаю, за  тебя постараюся, -- авось  тебя Бог помилует. Видишь,

ты трус какой.

     Петруша спрашивает:

     -- А как же ты, Панюшка, постараешься?

     --  Да уж я штуку выдумал  -- постараюся! И побежал Панька через поле к

усадьбе резвенько, а через час назад идет, улыбается.

     -- Не робей, -- говорит, -- Петька, все сделано; и не ходи  никуда -- с

тебя наказанье избавлено.

     Петька думает:

     "Все равно: надо  верить  ему", -- и  не пошел; а  вечером  управляющий

спрашивает у выборного в разрядной избе:

     -- Что, пастушонок утром приходил сечься?

     -- Как же, -- говорит, -- приходил, ваша милость.

     -- Взбрызнули его?

     -- Да, -- говорит, -- взбрызнули.

     -- И хорошо?

     -- Хорошо, постаралися.

     Дело и  успокоилось, а потом узнали,  что высекли-то  пастушонка, да не

того, которого было назначено, не  Петра, а Паньку, и пошло это по усадьбе и

по деревне, и все над Панькой смеялись, а Петю уже не стали сечь.

     Что же, -- говорили, --  уже если  дурак его выручил, нехорошо двух  за

одну вину разом наказывать.

     Ну, не дурак ли, взаправду, наш Панька был?

 

     И так он все и дальше жил.

     Сделалась через  несколько лет в Крыме война, и начали набирать рекрут.

Плач по деревне пошел:  никому  на  войне страдать-то не  хочется.  Особенно

матери о сыновьях убиваются -- всякой своего сына жалко.

     А  Паньке  в  это  время уже совершенные годы  исполнились, и  он вдруг

приходит к помещику и сам просится:

     -- Велите, -- говорит, -- меня отвести в город -- в солдаты отдать.

     -- Что же тебе за охота?

     -- Да так, -- отвечает, -- очень мне вдруг охота пришла.

     -- Да отчего? Ты обдумайся.

     -- Нет, -- говорит, -- некогда думать-то.

     -- Отчего некогда?

     -- Да  нешто не  слышно  вам,  что  вокруг  плачут, а я  ведь любимый у

Господа, -- обо мне плакать некому, -- я и хочу идти.

     Его отговаривали.

     --  Посмотри-ка,  мол,  какой ты  неуклюжий-то: над тобой на  войне-то,

пожалуй, все расхохочутся. А он отвечает:

     --  То и радостней: хохотать-то ведь веселее,  чем ссориться; если всем

весело станет, так тогда все и замирятся. Еще раз сказали ему:

     -- Утешай-ка лучше сам себя да живи дома! Но он на своем твердо стоял.

     -- Нет, мне, -- говорит, -- это будет утешнее.

     Его и утешили, -- отвезли в город и  отдали в рекруты, а когда сдатчики

возвратились, -- с любопытством их стали расспрашивать:

     -- Ну, как наш дурак остался там? Не видали ли вы его после сдачи-то?

     -- Как же, -- говорят, -- видели.

     -- Небось, смеются все над ним, -- какой увалень?

     -- Да, -- говорят, -- на самых первых порах-то  было смеялися, да он на

все  на два  рубля, которые  мы дали ему награждения, на  базаре целые ночвы

пирогов с горохом и с кашей купил и всем по одному роздал, а себя позабыл...

Все стали головами качать и стали ломать ему по половиночке. А он застыдился

и говорит:

     --  Что  вы, братцы,  я ведь  без хитрости! Кушайте. Рекрута  его стали

дружно похлопывать:

     -- Какой, мол, ты ласковый!

     А наутро он раньше всех в казарме встал, да все убрал и старым солдатам

всем сапоги вычистил. Стали хвалить его, и старики у нас спрашивали: "Что он

у вас дурачок, что ли?"

     Сдатчики отвечали:

     -- Не дурак, а... малость с роду так.

     Так Панька и пошел  служить со своим дурачеством  и провел  всю войну в

"профосах" -- за всеми позади рвы копал да пакость  закапывал, а как вышел в

отставку, так, по привычке  к пастушеству, нанялся у  степных татар  конские

табуны пасти.

     Отправился  он  к  татарам из  Пензы  и  не  бывал назад  много лет,  а

скитался,  гоняя коней, где-то вдали, около безводных  Рын-Песков, где тогда

кочевал большой местный богач  Хан-Джангар. А Хан-Джангар, когда приезжал на

Суру лошадей продавать, то на тот час держал себя будто и покорно, но у себя

в степи что  хотел, то и делал;  кого хотел  -- казнил, кого  хотел  -- того

миловал.

     За отдаленностью дикой пустыни следить за ним было невозможно, и он как

хотел, так и своевольничал.  Но  расправлялся  он так не  один: находились и

другие такие  же самоуправцы, и в числе их появился один лихой вор, по имени

Хабибула, и  стал  он угонять  у Хана-Джангара много самых лучших лошадей, и

долго никак его  не могли поймать. Но вот раз  сделалась  у  одних и  других

татар  свалка, и  Хабибулу  ранили  и  схватили. А  время  было  такое,  что

Хан-Джангар спешил в Пензу, и  ему никак нельзя  было остановиться и сделать

над Хабибулой суд и казнить его такою страшною казнью, чтобы навести страх и

ужас на других воров.

     Чтобы  не  опоздать в Пензу  на  ярмарку и  не показаться с Хабибулой в

таких местах,  где  русские власти есть,  Хан-Джангар и  решил  оставить при

малом  и  скудном  источнике Паньку  с  одним  конем  и  раненого  Хабибулу,

окованного в конских железах. И  оставил им  пшена  и  бурдюк воды и наказал

Паньке настрого:

     -- Береги этого человека как свою душу! Понял? Панька говорит:

     -- Чего ж  не понять-то! Вполне понял, и  как ты сказал, я  так точно и

сделаю.

     Хан-Джангар  со  всей  своей  ордой и  уехал,  а Панька  стал  говорить

Хабибуле:

     -- Вот до чего  тебя твое воровство довело! Такой ты большой молодец, а

все твое молодечество не к добру, а ко злу. Ты бы лучше исправился.

     А Хабибула ему отвечает:

     -- Если я до сих пор не исправился, так теперь уж и некогда.

     --  Как это  "некогда"! Только  в  том ведь  и  дело все, чтобы  хорошо

захотеть человеку исправиться, а  остальное все само придет...  В  тебе ведь

душа такая же, как и  во всех людях: брось дурное, а Бог тебе сейчас  зачнет

помогать делать хорошее, вот и пойдет все хорошее.

     А Хабибула слушает и вздыхает.

     -- Нет, -- говорит, -- уже про это некстати и думать теперь!

     -- Да отчего же некстати-то?

     -- Да оттого, что я окован и смерти жду.

     -- А я тебя возьму да и выпущу.

     Хабибула ушам  своим  не  поверил,  а Панька ему  улыбается  ласково  и

говорит:

     -- Я тебе не шучу, а правду говорю. Хан мне  сказал, чтобы  я тебя "как

свою душу берег", а ведь знаешь ли, как надо сберечь душу-то? Надо, брат, ее

не жалеть, а пусть ее за другого пострадает -- вот мне теперь это и надобно,

потому что я терпеть не могу, когда других  мучают. Я тебя раскую и на  коня

посажу  и ступай,  спасай себя,  где надеешься,  а  если  станешь опять  зло

творить -- ну, уж тогда не меня обманешь, а Господа.

     И с этим присел и сломал на Хабибуле  конские железные  путы, и посадил

его на коня, в сказал:

     -- Ступай с миром на все стороны.

     А сам остался  ожидать здесь возвращения Хана-Джангара, --  и  ждал его

очень долго, пока ручеек высох и в бурдюке воды осталось очень немножечко.

     Тогда и прибыл Хан-Джангар со своей свитой.

 

     Осмотрелся Хан и спрашивает:

     -- А где Хабибула?

     Панька отвечает:

     -- Я отпустил его.

     -- Как отпустил? Что ты такое рассказываешь?

     -- Я тебе говорю то, что взаправду сделал по твоему велению и по своему

хотению. Ты мне велел  беречь его  как свою душу, а я  свою душу так берегу,

что желаю пустить  ее  помучиться  за  ближнего... Ты  ведь  хотел  замучить

Хабибулу, а  я терпеть  не могу, чтобы  других мучили, -- вот возьми  меня и

вели меня  вместо его мучить, --  пусть моя душа  будет счастливая и от всех

страхов свободная, потому что ведь я ни тебя, ни других никого не  боюся  ни

капельки.

     Тут Хан-Джангар стал водить  глазами  во все стороны, а потом на голове

тюбетейку поправил и говорит своим:

     -- Подойдите-ка все поближе ко мне; я вам скажу, что мне кажется.

     Татары вокруг Хана-Джангара стеснилися. А он сказал им потихонечку:

     -- А ведь Паньку, сдается, нельзя казнить, потому что в душе его, может

быть, ангел был...

     -- Да, -- отвечали татары все  одним  тихим голосом, --  нельзя нам ему

вредить: мы его не поняли за  много лет,  а теперь  он в одно мгновенье всем

нам ясен стал: он ведь, может быть, праведный.

 

     1891

  

<<< Повести и рассказы Лескова >>>