Вся библиотека >>>

Николай Лесков >>>

 


Николай Лесков

Русская классическая литература

Николай Семенович

Лесков


 

Разбойник

 

 

Административная грация

 

Белый орел

 

Бесстыдник

 

Владычный суд

 

Воительница

 

Домашняя челядь

 

Дурачок

 

Дух госпожи Жанлис

 

Еврей в России (сокращенный вариант)

 

Железная воля

 

Жемчужное ожерелье

 

Жидовская кувырколлегия

 

Житие одной бабы

 

Загон

 

Запечатленный ангел

 

Зверь

 

Кадетский монастырь

 

Левша

 

Леди Макбет Мценского уезда

 

Леон дворецкий сын

 

Маленькая ошибка

 

Неразменный рубль

 

О русской иконописи

 

Обман

 

Овцебык

 

Очарованный странник

 

Печерские антики

 

Пигмей

 

Пламенная патриотка

 

По поводу крейцеровой сонаты

 

Повесть о богоугодном дровоколе

 

Последняя встреча и последняя разлука с Тарасом Шевченко

 

Привидение в Инженерном замке

 

Пустоплясы

 

Путешествие с нигилистом

 

Разбойник

 

Ракушанский меламед

 

Русский демократ в Польше

 

Русское тайнобрачие

 

Сказание о Федоре-христианине и о друге его Абраме-жидовине

 

Сошествие в ад

 

Справедливый человек

 

Старый гений

 

Таинственные предвестия

 

Тупейный художник

 

Умершее сословие

 

Час воли божьей (сказка)

 

Человек на часах

 

Чертогон

 

Штопальщик

 

Юдоль

 

 

 

 

 

 

 

     Ехали мы к Макарью  на  ярмарку.  Тарантас  был  огромный,  тамбовский.

Сидело  нас  пятеро:  я,  купец  из   Нижнего   Ломова,   приказчик   одного

астраханского торгового дома, два молодца, состоящие при этом же приказчике,

да торговый крестьянин из села Головинщины.  Я,  купец  и  приказчик  сидели

сзади, под будкою,  молодцы  насупротив  нас,  а  крестьянин  на  облучке  с

ямщиком. Хотели мы ехать  на  почтовых,  да  побоялись  задержек  по  П-ской

губернии,  где  на  ту  пору  почтовые  станции   держал   генерал   Цыганов

(вымышленная фамилия). Он служил предводителем  и  все  больше  охотился  за

лисицами да за разным красным зверем, до дел не доходил, а люди его, надеясь

на барскую защиту, творили что хотели.  В  ярмарочную  пору  им  была  лафа;

проезжих много, и все больше купечество,  народ  капитальный  и  незадорный;

твори с ним что  хочешь,  он  за  рубль  дорогою  не  стоит,  потому  всегда

наверстать его надеется. Да и задору-то на цыгановских станциях не  боялись.

"Нам, бывало, говорят, что книжка? Плевать мы хотим в эту  книжку-то.  Пиши,

что душа пожелает. Три рубля - да вот тебе " новую книжку к столу прилепят".

Зная все это, мы порешили ехать на  сдаточных.  Езда  была  тоже  пускай  не

сахарная, однако все лучше; по крайней мере неприятностей ожидалось  меньше.

Погода стояла ясная  и  сухая,  дорога  -  что  твое  шоссе,  только  колеса

постукивают. По обыкновению, все мы  скоро  между  собой  перезнакомились  и

сблизились, как способны сближаться в дороге только русские люди.  Разговоры

у нас ни на  минуту  не  прекращались,  так  что  купец,  который  постоянно

укладывался спать и закрывал лицо синим  бумажным  платком,  крепко  на  нас

сердился и что-то бурчал себе под нос. Впрочем, сердился он только на  езде,

а как до привала, так сейчас и сам  вступал  в  разговор.  Из  всего  нашего

дорожного общества более всех болтал и даже надоедал своею болтовнею один из

ехавших с астраханским приказчиком молодцов, Гвоздиковым  звали.  Превеселый

был парень, и лицо такое хорошее, не то чтоб очень умное, а  так,  открытое,

веселое, словом, хорошее лицо. Он поминутно болтал и все больше  подтрунивал

над своим товарищем. Глаза у него были такие чистые и смех такой задушевный,

что даже становилось досадно,  глядя  на  его  беспечную  веселость.  Другой

молодец, товарищ Гвоздикова, был  человек  лет  сорока,  с  лицом,  заросшим

черными волосами до самых глаз. Над глазами волосы у него были подстрижены и

придавали ему типический вид русского сектанта. Впрочем, он и  сам  говорил,

что живет  "по  древлему  благочестию".  Он  смеялся  над  выходками  своего

товарища как будто нехотя и сбивал все  больше  на  ученый  разговор  насчет

писания и нравственности. Гвоздиков  звал  его  "желтоглазым  тюленем".  Сам

приказчик,  толстый,  рослый  человек,  с   широкою,   окладистою   бородою,

остриженный также по-русски, был  человек,  что  называется,  не  пущий,  но

добрый и снисходительный. Крестьянин же, сидевший на  козлах,  молчал  почти

целую дорогу и только изредка предлагал безотносительные вопросы, на которые

веселый молодец спешил отвечать какою-нибудь забористою шуткой.  В  Арзамасе

мы пробыли почти целый  день  и  выехали  только  под  вечер;  сделав  верст

пятнадцать, осмеркли, а в деревне, где нужно было переменить лошадей,  стало

совсем темно. Заказали первым делом вышедшей к нам на крыльцо бабе  самовар,

а потом потащили кто  саквояж,  кто  сверток,  кто  связку  с  баранками,  а

"желтоглазого" оставили в тарантасе, на дозорном  пункте.  Вошли  в  избу  -

духота страшная. Перенесли стол в  сени,  присели  к  нему  на  скамейках  и

разложили провизию. Через час та же баба подала  бурый  самовар  с  зелеными

пятнами и капающим краном.

     - Вам запрягать, што ли? - спросила баба, поставив  деревянную  чашечку

под капавший кран.

     - Запрягать, запрягать, краля моя червонная! - отвечал Гвоздиков.

     - Да где мужики-то? Аль одна дома? - спросил купец.

     - Одна! зачем одна? не одна, а с богом,

     - Тебя, значит, бог бережет.

     - А то кто ж? знамо бог.

     - Да мужики-то кто ж у вас?

     - Мужики-то?

     - Да.

     - Кто? свекор, хозяин мой да братенек у него, молодой мальчик.

     - А баба-то ты одна?

     - Одна. Свекруху весной схоронили, а парня еще в осень женить будем.

     - Да где ж они, мужики-то?

     - А! - да парнишка в гон еще утресь поехал, тоже купцов повез,  да  вот

не бывал, свекор с хозяином тут, у суседа, на следство к становому пошли.

     - На какое следствие?

     - Да вот тут намедни у какого-то проезжего в лесу чумадан срезали.

     - Кто срезал?

     - Кто ж его знает? неш мало всякого народа теперь по дороге  болтается?

теперь ярманка.

     - А скоро они придут от чиновника-то? Баба  плюнула  на  два  пальца  и

сорвала имя нагоревшую светильню у свечки.

     - Должно, скоро будет. Даве еще, где светло, пошли.

     Выпили по чашке, по другой, на  дворе  скрипнули  ворота  и  послышался

говор. Через минуту в сени вошел высокий мужик с лицом не  столько  суровым,

сколько раздосадованным и сердитым. Он нам не поклонился и  прошел  прямо  в

избу.

     - Мякитка еще не  был?  -  спросил  он  у  бабы  как-то  нетерпеливо  и

раздражительно,

     - Не был.

     - А ты чего огня-то не зажжешь? Собирай вечерять. Он снова показался  в

дверях избы и, не говоря нам ни одного приветственного слова, прямо сказал;

     - Тарантас-то на двор бы втянуть,

     - Чего на двор? Мы хотим ехать.

     - Самая теперь езда! - проговорил он вполголоса и, обернувшись к  бабе,

закричал громко: - Собирай ужинать-то! Аль оглохли?

     Из избы послышалось: "Полно горло-то драть, неш не видишь, собираю".

     Мужик пошел на двор, и там  опять  послышался  говор.  Через  несколько

минут у самой сенной двери старческий голос сказал: "Усыпал, аль не слышишь?

ведь сказал, что усыпал, едят".

     Вошел старик, белый как лунь и немножко сгорбленный.

     - Чай-сахар, купцы почтенные! - сказал он.

     - Просим покорно, дедушка! - ответил ему приказчик,  но  он,  очевидно,

счел это приглашение за самую  обыкновенную  фразу  и  не  обратил  на  него

никакого внимания.

     - Ехать хотите? - спросил он, опершись руками о наш стол.

     - Хотим ехать.

     - Нужно, видно, очень?

     - Да, нужно.

     - На ярманку?

     - Да.

     - Ехать-то не ладно, - сказал он, подумавши,  смотря  попеременно  всем

нам в глаза.

     - Что так?

     - Да ишь вон все шалят.

     - Шалят?

     -  Да,  баловают,  пусто  им  будь.  Теперь  вот  третий  день  казаков

расставили. Бекет у лощинки поставили, а вчера тут вот сусед вез  баринка  в

своем тож кипаже: весь задок-то истрошили.

     - Кто ж это?

     - А господи его ведает.

     - И никто не видал?

     - Барин, знамо, в задку сидел, и с  барыней;  да  не  чуяли,  а  лакей,

знать, клевал на козлах. Кому видеть-то?

     - А ямщик?

     - Да и ямщик, може, не видал.

     - А може и видел? - спросил Гвоздиков.

     - Кто ж его знает?  може  и  видел.  Что  поделаешь-то  с  врагом-то  с

этаким?...

     - Отчего?

     - От праздника, - тем же нервным голосом ответил  внезапно  вошедший  с

фонарем и с уздою в руках муж принявшей нас бабы.

     Никто не отвечал. Всем было очень неприятно.

     - Едут как оглашенные, - продолжал, ни к кому не  обращаясь,  мужик.  -

Говоришь: обожди, повремени: где тебе! слушать не хотят, а там тягают нашего

брата да волочат.

     - Да чего ж тягают? - спросил приказчик.

     - Спроси их чего.

     - Ну, не видал ли? не слыхал ли чего? спрашивают, - проговорил  ласково

старик.

     - Что ж! сказал, да и к стороне.

     - Чего не к стороне.

     - Все пытают тебя и так и этак, - прибавил  старик,  -  все  добиваются

того, чего, може, и не видал.

     - Ну и скажи.

     - Что сказать-то? - спросил опять молодой.

     - Правду.

     - Правду! правда-то нонче, брат, босиком  ходит  да  брюхо  под  спиной

носит.

     Баба  вынесла  большую  чашку  с  квасом,  в  котором  что-то  плавало,

поставила ее около нас на конце  стола,  положила  три  деревянные  ложки  и

краюшку хлеба. Оба мужика и баба перекрестились на дверь, в  которую  глядел

кусок темного неба, и начали ужин; старик присел около купца,  а  молодой  и

баба ели стоя. Гвоздиков опрокинул чашку  и  пошел  на  смену  желтоглазому.

Вошел желтоглазый, сел, налил чашку, откусил сахару и, перекрестившись двумя

перстами, начал похлебывать.

     - А ехать теперь  не  годится,  -  сказал  он,  допив  первую  чашку  и

протягивая руку к чайнику.

     - Чего так? - спросили мы почти  все.  Хозяева  продолжали  ужинать  и,

невидимому, не обращали на наш разговор ни малейшего внимания.

     - Говорят, очень уж шалят по ночам.

     - Нас пятеро.

     - Так вас и побоялись, пятерых-то, - вставил крестьянин.

     - А ты-то шестой будешь.

     - А я что? Мне неш видно? Мое дело знай гляди дорогу.

     - Ямщику где, батюшка, ваше степенство? - говорил старик. - Ямщик порой

что и видит, так не видит.

     - Отчего ж так?

     - Да так.

     - Да отчего же не крикнуть седокам-то?

     - А как назад-то поеду, тогда кому крикну? - спросил опять молодой.

     - А тогда чего кричать?

     - Да того ж самого.

     - И-и, - нельзя, купцы честные, - сказал старик. - Вас-то  сдашь,  надо

вертаться, а он те тут  где-нибудь  со  слягой  и  караулит,  да,  гляди,  с

товарищем. Животов отнимет, а то и веку решит!

     - Ну, вздор!

     - Чего вздорить-то. Неш не бывальщина? - встрел опять молодой.

     - Нельзя, родной, никак нельзя нам ничего с  ними  поделать,  -  сказал

старик.

     - Храбрые вы уж такие, видно.

     - Вот те и храбрые. Храбрись не храбрись, а храбрее мира не  будешь,  -

опять заметил молодой.

     - Да миру-то что?

     - Миру-то?

     - Да.

     - Ловко рассуждаешь! Што миру? Он теперича по злобе мой двор зажжет  да

всю деревню спалит. Миру што?

     - Ну, так, гляди, и спалит!

     - Да неш тебе говорят небывальщину, што ли!

     - Ну, а казаки?

     - А казаки што? Они свое дело знают: кур ловят да, за бабами  гоняются;

а може и сами тут же.

     - С ворами-то? Молодой не ответил.

     - Кто ж их ведает? - сказал вместо него  старик.  -  Болтают,  а  мы  -

господи их знает. Про то знает начальство, каких оно людей приставляет.

     - Ночевать, видно, господа! - обратился к нам приказчик.

     - Что ж? ночевать так и ночевать, - проговорили  все  чуть  не  в  один

голос.

     Ехать у всех отшибло охоту.  Хозяева  как  будто  не  обратили  на  это

никакого внимания, только молодой как будто успокоился  и,  хлебнув  две-три

ложки, сказал совсем не тем голосом, каким говорил до сих пор.

     - Ему, вору-то, что тебя загубить али село спалить? Ему все одно,  одна

дорога; а ты поди, там пойдут тебя водить да тягать, чего не держал да  чего

не ловил? а тут мир, - за всю беду ты и в ответе.

     - А видите вы этих мошенников когда-нибудь?

     - Хоть и видишь, так што ж?

     - Нет, я так: можно ли их видеть?

     - Чего не видеть? Ведмедь зверь, да и того видают, а то  чтоб  человека

да не видать.

     - А ты видал когда?

     Мужик помолчал и положил ложку. Баба взяла чашку и пошла за кашей.

     - Годов с шесть, али больше, пожалуй, - сказал он, - раз такого  страху

набрался, что и боже мой. Мы стали слушать.

     - Верстах в десяти тут от нас, сбочь большака-то, есть  село,  -  мимо,

почитай, завтра поедем, большое село, - и продавал в этом  селе  один  мужик

лошадь. Нашинские мужики баили - добрый мерин, гонкий и здоровый. У  нас  на

ту пору лошадь, знаешь, охромела, а время тож вот как теперь - ярмачно, езды

много. Вот я встал этак еще где тебе до зорьки, взял денег рублев сорок, али

побольше, да и пошел в то село. Иду по  леску-то,  да  и  думаю:  дай  срежу

дубину; не ровен, думаю, час. Гляжу  по  кустам-то  и  вижу,  важная  растет

хворостина, с комельком, знаешь, - ну я ее и срезал. Срезал, иду да  веточки

ножом  и  опускаю,  ловкая  вышла  дубинка.  Вот,  думаю  себе,  если   кого

перекрестить, - почухается, а сам все иду. Прошел этак  еще  версты  с  три,

гляжу, впереди под самой под опушкой, к дороге-то впереди меня шагов этак за

тридцать, сидит человек, ноги свесил в канаву, шапки на голове  нет,  волоса

длинные, как быть, к примеру, у дьячка молодого, в портишках, а плечи голые.

На коленях у него лежат какие-то лохмотенки суконные, и он в них пальцами-то

перебирает, ищется, стало. Глянул я назад  и  по  сторонам  -  народушку  ни

единой души нигде не видать, Спужался я. Думаю,  назад  вернуться-погонится,

вперед тоже боязно. А! думаю, что господи даст: бог  не  выдаст,  свинья  не

съест. Сотворил молитву и пошел вперед. Подхожу это к нему,  а  он  стряхнул

свои лохмотенки-то, дыра на дыре, вижу, а знать, что одежа солдатская.  Иду,

сердце захолонуло, а все иду ближе. Поровнялся с ним; а он стоит.  В  руках,

вижу, ничего нет.

     Баба  принесла  чашу  с  кашей  и  поставила  на  стол.   Мужик   опять

перекрестился и, съев несколько ложек, стал досказывать:

     - Стоит, а я совсем уже к нему подошел. Гляжу: жалкий такой,  сапожонки

подвязаны обрывком, а штанишки черные, нанковые с кантиком,  совсем  как  не

свалятся, рубашонки совсем нет,  только  те  лохмотья  на  плечах  накинуты.

Сукно, знаешь, солдатское, а воротник оторван.

     - Ну.

     - Ну и ну. Плохонький, думаю, ты человек. Жаль мне его стало крепко.  В

бегах, должно, скрывается, а у меня тоже братенек середний  в  службе.  Жаль

таково-то. Подхожу я к нему, а он озирается да таково-то тихо говорит: "Дай,

говорит, за ради господа бога  ты  мне  кусочек  хлебушка.  Четвертый  день,

говорит, маковой росинки во рту не было". - "Эх, говорю, милый! кабы знатье,

а то нет с собой хлебушка-то". - "Ну дай, говорит,  грошик".  Думаю  себе  -

грошика не жаль, и не грошик дал бы, а страшно. Деньги  эти  у  меня  все  в

сапоге да в тряпице связаны, станешь разбирать, он человек в нужде, кто  его

знает! Враг, думаю, силен, и не в такой беде - да  и  то  смущает  человека.

"Нету, говорю, милый, и грошика, не прогневайся". -  "Врешь,  говорит,  дай:

пожалей душу христианскую". Раздумье, знаешь,  меня  взяло,  и  хочу  деньги

достать, и оторопь берет; а его на ту пору словно враг  дернул  за  язык,  -

"давай, говорит, а то своих кликну"; а сам нагнулся, да руку за  голенищишко

и сует. Спину-то, как доску, так всю, знаешь, мне  и  выставил.  Страх  меня

обуял смертный, некогда, вижу, думать-то, поднял дубину-то  да  как  свистну

его вдоль по хрипу, со всего, знаешь, с размаху. Так он и повалился, и  руки

в стороны растопоршил. Лежит  ничком,  словно  лягушка  какая.  Хоть  бы  он

вскрикнул али повернулся - ничего. Только екнул да  разочек  вздохнул,  а  я

ударился что есть поры мочи. Насилу добег до села. Страсти  такой  набрался,

что и не приведи ты мать царица небесная злому татарину,  Мы  посмотрели  на

атлетическое сложение хозяина и переглянулись.

     - Что ж, назад-то как шел: не было его?

     - Не было. Должно, уполоз в лес.

     - А не прикончил ты его часом?

     - Когда? Опосля?

     - Нет. Как ударил-то?

     - Господи знает. На моей душе грех,  коли  что  сталось.  Только  я  не

хотел; я и старикам сказал и попу каялся. Старики велели в те поры  молчать,

а поп разрешил причастие.  "Ты,  говорит,  этому  не  причинен"  -  питинью,

одначе, наложил. Ну, только тела тут  нигде  не  находили,  -  прибавил  он,

помолчав. - Я года с два все опасовался, думал, на  вину  опять  как  бы  не

оказался где; нет. Так и сгинул. Теперя уж, сла-те господи, ничего.

     - Где ж бы ему деться? - проговорил наш торговый крестьянин.

     - А кто его знает,  може  товарищи  справди  были,  убрали,  должно,  -

ответил старик.

     Ужин кончился, мы чай тоже отпили.

     - Пойдем, вдвинем тарантас, - сказал сын отцу, и вышли.

     - Где будете спать? - спросила баба, - в избе аль на дворе?

     - Где там на дворе-то у вас?

     - Да все вон больше на сене ложатся проезжие.

     - А! ну и ладно.

     Мы вышли на двор. На небе показались звезды, ночь была теплая. По двору

ходила корова, в  углу  отфыркивались  лошади.  Мужики  двинули  тарантас  и

заперли ворота.

     - На сено, купцы? - спросил молодой хозяин.

     - На сено.

     - Идите вот сюда. - Он отворил маленькую дверку в  плетневой  сарайчик,

полный доверху ароматическим сеном.

     - Вот вам и упокой, полезайте. Из кипажи, может, что вынесть?  Впрочем,

вы будьте благонадежны, здесь на дворе, - прибавил  он,  -  вашей  нитки  не

пропадет. Я сам вот  тут  сплю,  -  Он  указал  нам  на  высокую  короватку,

смещенную на столбиках под сараем, почти у самых ворот.

     Мы взяли одни подушки да коврик.

     Через пять минут в сарайчике только раздавалось  носовое  посвистыванье

да похрапыванье. Точно квартет разыгрывали. Купец ранее всех начал  соло  на

контрабасе, и Гвоздиков назвал его "туеском",  а  вслед  за  тем  сам  начал

выделывать  разные  колена.  Однако  ничего.  Укаченные  ездою,  все   спали

прекрасно, только мне все снился солдатик,  о  котором  говорили  с  вечера.

Ползет будто он к лесу, а голова  у  него  совсем  мертвая,  зеленая,  глаза

выперло, губы синие, и язык прикушен между зубов, из носа и из глаз  сочится

кровь; язык тоже в крови, а за сапожонком ножик в самодельной ручке, обвитой

старой проволочкой, кипарисный киевский  крестик  да  в  маленькой  тряпочке

землицы щепотка. Должно быть,  занес  он  ту  земельку  издалека,  с  родной

стороны, где старуха мать с отцом ждут сына на побывочку, а  может  быть,  и

молодая жена тоже ждет, либо вешается с казаками, или уж на  порах  у  бабки

сидит.

     Ждите, друзья, ждите.

 

 

  

<<< Повести и рассказы Лескова >>>