Вся библиотека >>>

Содержание книги >>>

 


Анна Степановна ПолитковскаяВторая Чеченская


Анна Степановна Политковская

Обозреватель «Новой газеты».

Убита 7 октября 2006 года, в подъезде своего дома

 

Часть вторая

ЖИЗНЬ НА ФОНЕ ВОЙНЫ. СОВРЕМЕННАЯ. РОССИЙСКАЯ

 

Автобус ехал из Грозного в райцентр Ачхой-Мартан — вез людей. Недалеко от Грозного, по дороге к селению Алхан-Юрт (там по обе стороны асфальта — лес), автобус остановили «бородачи». Так в Чечне называют ваххабитов. На сей раз это были четверо вооруженных и характерно одетых мужчин. В автобусе ехали сотрудники чеченской милиции. Началась драка. И когда один из милиционеров схватил «ваххабита» за бороду — та осталась у него в руках. Борода была приклеенной. Вскоре пассажиры и милиционеры вместе скрутили налетчиков, и выяснилось, что маскарадные бороды — у всех четверых, двое из них — русские, а двое — чеченцы. В автобусе приняли решение: вернуться на ближайший блокпост и сдать там нападавших. Но очень скоро, на дороге, машину опять остановили — вооруженные военные на трех УАЗиках. Они освободили липовых «ваххабитов» — и вместе укатили в сторону Грозного...

 

 

РУСЛАН АУШЕВ:

Жизнь в Чечне сегодня не гарантирует никто

 

Ингушетия — соседняя с Чечней маленькая республика, когда-то, во времена СССР, часть единой Чечено-Ингушской АССР со столицей в Грозном. С самого начала войны Ингушетия поставила себя особняком по отношению к политике федерального центра, касающейся методов так называемой «антитеррористической операции».

Во-первых, в сентябре 1999 года, с началом бомбежек Грозного и большинства сел, Ингушетия, по указу своего президента Руслана Аушева, открыла все свои границы для многотысячного потока беженцев, и очень быстро на ингушской земле их оказалось почти 200 тысяч, поселенных, в лучшем случае, в наспех организованных лагерях и палатках, а в худшем — в трансформаторных будках, на автостанциях, в гаражах, на заброшенных фермах и даже в кладбищенских подсобках. И это при том, что население самой Ингушетии — чуть более 300 тысяч, с соответственными мощностями в обеспечении водой, электричеством и продуктами.

Во-вторых, Ингушетия поступила так единственная из всех других близлежащих республик, и в противовес им. Самый показательный пример прокремлевского поведения окрестных Чечне территорий — Кабардино-Балкария. По приказу президента Валерия Кокова, полностью подконтрольного Москве человека, в сентябре 1999 года на границах КБР просто-напросто выставили заградительные кордоны, и обезумевшие от всего пережитого, уставшие и голодные люди, с младенцами и стариками на руках, нуждающиеся в срочной медицинской помощи, вынуждены были поворачивать назад... Но куда? В Чечню дороги не было, и беженцы шли все в ту же Ингушетию, принявшую на себя главный удар чеченского исхода.

Наконец, в-третьих, Ингушетия и дальше совершала этот свой подвиг, как могла. Заботилась о беженцах почти три года, несмотря на нападки подконтрольных Кремлю СМИ и на беспрецедентное давление и шантаж из Москвы, которому подвергался все это время президент Аушев, что и привело, в конце концов, к его отставке в январе 2002 года, внеочередным президентским выборам, череде тяжелейших испытаний и воцарению в апреле 2002 года в Ингушетии в качестве президента генерала ФСБ Мурата Зязикова — ставленника и Кремля, и лично Путина, и в целом отечественных спецслужб, к этому времени окончательно, по прошлому советскому образцу, окрепших во всех властных щелях нашей страны...

 

Однако пока — конец февраля 2000-го. До смещения Аушева еще очень далеко, и мы разговариваем в Магасе — недавно отстроенной ингушской столице, в президентском дворце. Наш разговор происходит на фоне льющегося через СМИ потока кремлевских бредней о том, что теперь, после штурма Грозного и ухода оттуда боевиков во главе с Масхадовым и Басаевым, — наступает «конец войне». Как известно, конца войны нет до сих пор... Но тогда мы же этого еще не знали.

 

— Так конец войне или нет?

— Нет, конечно, — все только начинается. Боевые действия продолжаются по всему периметру. В Грозном — боевики. В селах — тоже... А где террористы? В моей системе координат «антитеррористическая операция» может заканчиваться только тем, что заложники выходят на свободу, а террористы задержаны, наказаны или уничтожены.

— Но ведь часть заложников уже освобождена? Военные показывают их по телевизору.

— Это те, кто мог быть вызволен из неволи и без крупномасштабных боевых действий. Более того, я уверен: без войны они бы вышли из плена еще быстрее.

— Так как бы вы назвали нынешний этап войны?

— Я не знаю, потому что вообще никакого этапа не вижу. Базы террористов не уничтожены — они по-прежнему по всей территории Чечни. Объявленная партизанская война продолжается.

— Однако мирная жизнь, уверяет Кремль, кое-где в Чечне налаживается?

— Где? Покажите! У нас в Ингушетии по-прежнему более 200 тысяч беженцев! Все южные районы — здесь. Грозный — тоже. Почему люди так и идут из Чечни к нам? Почему вместо возвращения домой — новые потоки беженцев? Лично для меня это главный признак, что ситуация нестабильна.

Вспомните первую войну. Когда шли интенсивные бомбежки Самашек, Ачхой-Мартана и Грозного, в Ингушетию тоже пришли тысячи людей. Но это продолжалось совсем недолго, мы даже палатки не развертывали. И только бои прекращались — люди двигались к себе домой. Мы их не гнали — они сами так хотели, потому что тогда ощущалась хоть какая-то элементарная стабильность. Люди верили, что пусть плохо, но жить можно. Сейчас ничего этого нет, люди не надеются на лучшее — и поэтому продолжают оставаться в Ингушетии. При этом некоторые из них делали попытки вернуться, но попадали под бомбежки и «зачистки» и опять приходили к нам.

Вторая причина, почему беженцы не идут домой в Чечню, — там нет никакой реальной власти. Например, ответьте на вопрос: кто вам в Чечне гарантирует жизнь? А ведь эта главное конституционное требование человека к государству! Ответ прост: никто не гарантирует! Кто будет отвечать, если придет боевик и убьет вас? Никто. А если пожалует контрактник и ограбит? Никто. Вот почему до последнего люди намерены сидеть в Ингушетии, где есть стабильность и власть. Если у нас кого-то оскорбят или обидят, тут же работают все положенные государственные структуры — милиция, прокуратура, суд...

— Тем не менее и в лагерях беженцев на территории Ингушетии прекращена раздача горячего супа и бесплатного хлеба...

 

— Нам очень трудно, это правда. Хотя большинство беженцев продолжают находиться в Ингушетии, средств на их содержание мы из федерального бюджета не получаем. При этом Москва знает: наша кредиторская задолженность по беженскому содержанию — 450 миллионов! Как она образовалась? Чтобы кормить пришедших к нам голодных людей, мы в долг (а как еще могли мы поступить?) закупали продукты, пекли хлеб и т.д. Вы ведь по нескольку раз в день едите и пьете? Так и они. В результате мы — должники своим хлебозаводам, тем поварам, которые варили обеды, поставщикам продуктов. Дальше так продолжаться не могло. Если бы не помощь гуманитарных организаций, я и не знаю, что бы мы сейчас делали... Кроме того, я уверен, большинство ингушей, живших до войны в Чечне, обратно туда уже не вернутся. Останутся здесь и многие чеченцы и русские. И мы должны их обустраивать на постоянное жилье! За счет каких средств?

— Федеральный центр пока видит, как известно, лишь один выход из беженского тупика — в насильственном переселении людей обратно.

— Если человек хочет, создайте ему условия и он переедет. Это моя позиция. И главные слова здесь — создайте условия. Однако подавляющее большинство чиновников слышать о подобном повороте не желает, а силовыми методами ничего не добиться. Перед нашим, ингушским, правительством я поставил следующую задачу: выяснить реальную картину, кто же в лагерях беженцев куда хочет ехать, и доложить ее мне. Если окажется, что, например, 40 тысяч человек намерены остаться в Ингушетии на постоянное жительство, значит, у нас необходимо закладывать новые города и поселки, финансируя это из денег на восстановление Чечни после проведения «антитеррористической операции». Или, например, выяснится, что 20 тысяч решили перебраться в другие регионы России. Так вот, в зависимости от того, куда они отправятся, тот регион и должен получить под них средства, обеспечивая жильем. Это будет справедливо.

— Почему такой работой занимается не федеральное правительство, начавшее войну, результатом которой всегда бывает беженский исход, и, значит, несущее ответственность за ее последствия, — а ингушское правительство?

— Я не знаю, почему. Они не делают — и все. А для меня очень важна такая ревизия, чтобы видеть ясную картину и в зависимости от этого действовать.

— Как вам кажется, когда будет конец войне?

— Силового решения чеченской проблемы нет и не будет. Надо искать только политический выход. И он — тот же. Надо договариваться с Масхадовым. А что мы продолжаем слышать? Он — нелегитимный, возбудили уголовное дело, подали в международный розыск... Это ставит крест на политическом процессе, и тогда придется воевать до последнего, терять солдат, офицеров, мирных людей. Результат — заплатим за войну втридорога.

— Хорошо, сели за стол переговоров. И о чем беседуем?

— Сначала о прекращении огня. Потом — о базах террористов, незаконных формированиях и т.д. И по всем вопросам вместе работаем...

— Но вряд ли Масхадов уже на это согласится. Он скажет: «Нет».

— Ну почему вы так считаете? Позиция Масхадова была такой с самого начала.

— При любых переговорах уже ясно: Масхадов не будет президентом Чечни. Люди его не хотят.

— Вы правы. Но и это вопрос политического диалога, хотя следующий после военного. Не хочет чеченский народ Масхадова, пусть изберет себе другого, и Москва будет разговаривать с тем, новым. Однако пока чеченцами избран Масхадов, надо сидеть за столом с ним... Не исключено, что после всего происшедшего Масхадов и сам примет какое-то решение. Но дайте сделать ему это с достоинством.

— А с кем-то, кроме Масхадова, сейчас возможны мирные переговоры?

— Нет. Пока он — президент республики.

— Республики, которой фактически нет?

— Есть республика или нет, а он — президент, юридическое лицо. Плохой, хороший, слабый, но первое лицо для переговоров — Масхадов. Не надо повторять наш российский дурдом с презрением к закону. Представьте, вы приходите на завод, он весь разбит, зарплаты нет, кругом воры. С кем вы будете разговаривать?

— С директором.

— Так о чем же вы меня в который раз спрашиваете?! У Масхадова — печать, флаг и все остальное. Какую еще силу вы желаете найти в Чечне? Конечно, можно еще какого-нибудь чеченца привезти из Москвы и посадить в большое кресло — но он будет нелегитимным.

— Много разговоров об отсчете нового времени с 26 марта 2000 года, с выборов президента в России. Что будет значить для Чечни этот рубеж?

— Ничего. Абсолютно. После 26 марта наступит 27-е, 28-е... 1 апреля. Солнце, тепло — а значит, интенсивность боевых действий увеличится в два-три раза.

— Это ваша теория?

— Нет, практика 1996 года. Тогда было не более трех тысяч боевиков на всю Чечню. 800 человек вошли в Грозный и решили всю проблему. До нынешней войны, если послушать военных, бойцов бандформирований насчитывалось 25-26 тысяч. Если уже пять тысяч уничтожено (хотя у меня другие цифры, меньшие), куда делось 20 тысяч? Где остальные?

— Растворились...

— Правильно. Они ждут своего часа.

— Но с пустыми руками воевать нельзя. Откуда боеприпасы у боевиков?

— Им помогают...

— Кто? Ведь все окружено? Так по телевизору сказали.

— Продолжайте слушать телевизор, а реальность в том, что полного кольца нет. Все, что требуется, они получают. Оружие и боеприпасы у них есть.

— Как вы относитесь к информации о беспрецедентной жестокости федералов по отношению к гражданскому населению?

— Ненависть в этой войне с обеих сторон — просто бешеная, ошеломляющая. Военные люто ненавидят чеченцев и при первой возможности делают, что хотят. Чеченцы в ответ также ненавидят федеральные войска.

Я не представляю, как дальше они будут говорить друг с другом.

— Как сбить эту волну взаимного отвращения? Жить-то дальше надо? Причем рядом?

— Это не сегодняшний вопрос, я убежден. Но пока будут воевать, ненависть только увеличится. Сбить волну сейчас можно только одним способом — перестать убивать друг друга и прекратить болтологию по телевидению о всех чеченцах как о бандитах. Хватит оскорблять народ скопом! И еще — не надо больше обманывать свой народ. Если в течение месяца антитеррористическая операция не удалась, оказались невыполнены поставленные задачи — то все! Ну не бывает антитеррористических операций на протяжении семи месяцев...

— Вы — часть политического истеблишмента страны. Знаете ли вы сейчас кого-то из политической элиты России, кто исповедует здравомыслие в чеченском вопросе?

— Что-то здравое говорит лишь Явлинский. У всех остальных — националистический угар. В том числе и у народа, который говорит: «Бомбите». Что касается Ингушетии, то мы людей в беде не бросим. Но главное для меня по-прежнему — убедить власть, что военного решения в Чечне нет. Будут переговоры — будет стабильность — рассосется беженская проблема. Вот принципы здравомыслия.

 

Остается добавить немногое: все, о чем говорил тогда Аушев, сбылось — все так и получилось.

За одним исключением: Аушева нет в президентском кресле. И, так и не сумев справиться с беженской проблемой, в мае 2002 года, когда преграда в виде президента Аушева окончательно пала с воцарением в Ингушетии нового президента — генерала ФСБ Мурата Зязикова, Москва просто-напросто стала насильно переселять беженцев обратно в Чечню, на пепелища и под пресс «зачисток», похищений и бессудных казней.

 

 

ПОГРОМ ПО НАЦИОНАЛЬНОМУ ПРИЗНАКУ

 

— Они заставляли нас раздетыми ползать по полу из комнаты в комнату...

— Они ходили по нашим кроватям прямо в ботинках...

— Они называли нас обезьянами, черными тварями...

— Они плевали нам в лицо...

— Они били нас по голове книгой «Судьба чечено-ингушского народа»...

— Они драли у нас волосы...

— А вы?..

— Лично я? Я — Труффальдино. Который из Бергамо. У меня сейчас эта роль. А вообще-то я — Бес. Беслан Гайтукаев, староста группы. Сам из Грозного.

— И вы тоже ползали по полу?

— Да. Они мне кричали: «Задний ход! Заползай в комнату!» И я полз... Потом: «Хватит! Двигай обратно в коридор». И я опять полз...

 

28 марта 2001 года студенты национальной чеченской театральной студии «Нахи», созданной при Московском госуниверситете культуры и искусства для подготовки ядра будущей труппы грозненского театра, впервые не вышли на занятия. В полном составе: 6 девушек, 19 юношей, художественный руководитель — профессор Мималт Солцаев, народный артист России, а также куратор — заслуженный артист и Кабардино-Балкарской, и Чечено-Ингушской АССР доцент Алихан Дидигов.

Это была не забастовка. В 5.30 утра на пятый этаж общежития, где все они, вместе с педагогами, живут в подмосковных Химках, без стука и звонков, орудуя кувалдами для взламывания дверей и замков, ворвался отряд крепких вооруженных мужчин в масках и с собаками.

 

Ловко, как при штурме захваченного террористами самолета, братва моментально рассредоточилась по комнатам, и уже через секунды у каждого «спящего» виска был автомат или пистолет.

Следующий акт последовал без антракта: полусонных студентов-актеров принялись стаскивать за волосы с кроватей, одновременно избивая, пиная и вопя всяческую непотребную нецензурщину.

Беслан-Труффальдино пришел в чувство первым — и зря. Он лишь еще больше разгневал захватчиков. Лежа в одном нижнем белье на полу, староста только и спросил: «А одеться можно?» И получил, во-первых, добротную зуботычину, во-вторых, витиеватый, с отборным матом, отпор в переводе: «А чайку не принести?..» После чего дюжий битюг в камуфляже распахнул балконную дверь.

Три с лишним часа студенты, разложенные в одних трусах по полу, «прохлаждались» на весеннем утреннем сквозняке. Пока длился погром по национальному признаку.

— Нас обзывали грязными чичами, обезьянами, черными тварями, быдлом, моджахедами, которых надо резать, чабанами... Говорили, что чеченцы всю жизнь пасли баранов и они нам устроят возврат к пастушьей жизни. Вопили, что раз мы чеченцы — значит, во всем виноваты... — вспоминает Шудди Зайраев, элегантный юноша с манерами героя-любовника. Он — Сильвио из «Труффальдино».

Шокирует, что в его рассказе нет ни тени изумления. Только констатация. Их эмоции перегорели еще в Чечне — студентов в студию «Нахи» набирали по беженским лагерям и в Грозном, а там ведь теперь живут особые люди — привыкшие к геноциду больше, чем к завтраку.

Самый младший в студии — Тимур Лалаев. Ему только что исполнилось семнадцать. Худющий, улыбчивый, юркий и смешливый, будто Купидон на модернистской картине.

28 марта его травили собаками: наверное, непоседливостью не приглянулся...

О своих переживаниях Тимур рассказывает скупо. Говорит о других:

— Шудди больше других досталось. Они спросили: «Есть тут кто из Старопромысловского района?» Шудди ответил: «Я». И началось!.. «Мы туда, в Старопромысловский, в 95-м заходили... Сколько наших ребят там полегло...»

Шудди-Сильвио, у которого действительно в паспорте прописка на одной из улиц Старопромысловского района Грозного, исколошматили вдосталь. А потом сказали, что повезут в лес, расстреливать, и закопают там в яме.

— Вы о чем тогда подумали? Что просто пугают?

— Нет. Решил, конец мне... С другими тоже не шутили: Тимуру Батаеву и Орце Зухайраеву вырвали клочья волос...

Так, постепенно, выплыла разгадка страшного утра — кто же они, собственно, эти невменяемые, что ввалились к студентам «Нахи» на рассвете? И главное — зачем?

28 марта в Химках лютовал подмосковный РУБОП, 9-й его отряд, не раз и не два замеченный в подобных «подвигах». На сей раз отряд к тому же объединился «по интересам» с областным СОБРом. Прикрытие карательной акции — якобы проверка анонимного звонка в милицию о возможном местонахождении тротила. Настоящая цель — поразмять «душу». Истинный повод к мероприятию — национальность студентов.

— Вам было понятно, что же конкретно они хотят?

— Нет. Абсолютно. Били, крушили. И все.

По ходу «зачистки» выяснилось: большинство «масок» только что вернулись из боевой командировки в Чечню. Естественно, никакой реабилитации после боев они не прошли. И вот итог налицо: руки чешутся, головы шалеют, души, как только наступает рассвет, горят и требуют похода на «зачистку», совсем как наркоманские вены — иглу. Постчеченский синдром обуревает тех, кто прошел через все мерзости нынешней чеченской войны, и накал внутренних страстей еще очень надолго остается душевным вулканом, требующим выхода.

 

— Мы поняли, что им просто надо было на ком-то оторваться, — говорит грозненец Анзор Хадашев. Сейчас он репетирует мольеровского Сильвестра в «Плутнях Скапена», и как полная противоположность виртуозно-утонченным сценическим реалиям — грубость окружающей действительности.

— В Чечне они — хозяева. Приехали сюда, и тут тоже хотят быть хозяевами. Мы — самая подходящая почва для этого, — продолжает Анзор. — А если серьезно, то у них просто «крыши поехали». Зачем у меня забрали семейные фотографии? Зачем они им? Зачем забрали у другого нашего студента даже телефонную карту? И еще сгребли студенческие деньги, собранные на еду, — мы питаемся, как и большинство студентов, в складчину. Я заметил: они боятся всего. Когда нас подняли с пола, чтобы везти в РУБОП на допрос, я заметил: как только посмотришь им в глаза — тут же крик: «Не смотреть! Хочешь запомнить? Отвернись!» Боятся, даже когда в масках. Разве это жизнь у себя дома?

Но даже в этих леденящих душу рассказах нашлось место для анекдота. Правда, вперемешку с кровью.

Тамерлан Дидигов — сын куратора театральной студии доцента Алихана Дидигова и выпускник Московской государственной юридической академии. Он живет вместе с отцом — тут же, в общежитии, в комнате № 37. В утро погрома отцу и сыну Дидиговым досталось больше всех. Быть может, потому, что Тамерлан не спал в тот момент, когда нагрянули камуфляжники, — уже встал, чтобы не спеша собраться на госэкзамен, в то утро он должен был сдавать гражданское право. И как только его попытались повалить на пол, он так и сказал: «Ну посмотрите мои бумаги! Какой я боевик? У меня сейчас экзамен по гражданскому праву!» Кто бы мог подумать, что бандитов это так разозлит: «Ах, ты еще и гражданское право изучаешь, обезьяна! Твое место — в горах. Отправляйся туда!» И дальше отца — 55-летнего доцента — стали избивать до потери сознания прикладами, ногами. Плевали ему в лицо. Ходили по спине. Рвали одежду, выкручивали пальцы. Когда сын попросил за отца, Тамерлану надели наручники, заведя руки назад, вставили между ними автомат — и стали прокручивать туда-сюда...

Что же анекдотичного посреди такого расистского ада?..

 

Вот рассказ Тамерлана:

— У нас в комнате лежали пачки номеров газеты «Державные ведомости». Потому что отец дружит с депутатом Госдумы Асланбеком Аслахановым. «Державные ведомости» выходят не без помощи Аслаханова, а также при содействии и поддержке Совета Федерации и Госдумы. Кредо издания — идеология партии и фракции «Единство», пропутинской. Аслаханов иногда дает нам номера «Державных ведомостей», и мы распространяем их среди знакомых. Так вот, когда «маски» увидели эти пачки, они как закричат: «Что?! Антироссийскую пропаганду тут ведете!» Совершенно неграмотные люди — ничего не знают, не понимают, не читают.

Анекдот оказался коротким. Когда доцент Дидигов от побоев потерял сознание, прямо на глазах у Тамерлана ему под подушку засунули пистолет. Потом спросили: «Где пальто отца?» Сын показал, и тогда в карман опустили глушитель от пистолета...

Обувь выбросили с балкона. Порвали все плакаты с изображением депутата Аслаханова. Забрали всю документацию студии «Нахи». 900 рублей. А также духи жены доцента. Сгребли в карманы все, что под руки попадалось: носки, ручки, мелочь с холодильника, остатки растворимого кофе, боксерские перчатки... Потому что так привыкли в Чечне. Зашел в дом — берешь, что захочешь. И никаких иных объяснений.

Так было до полудня. Потом бойцы стали собираться. Они выстроили всех чеченских студентов в затылок друг другу и покомнатно стали сводить вниз — к машинам. Там, конечно, места на всех не хватало. И потому опять их били и унижали. Допросы в РУБОПе длились до вечера. Впрочем, у студентов осталось впечатление, что спрашивать их было особенно не о чем. Вот примерный перечень вопросов: воюют ли родители? где гексоген? видел ли боевиков? как относишься к армии?..

Вывод студентов таков: рубоповцы с собровцами просто отводили душу, израненную на войне. А мой вывод другой: мы — уже за опасной чертой; не маргиналы-баркашовцы-лимоновцы, а представители правоохранительных органов — госслужащие по своему статусу, действующие от имени закона и Конституции, — провели в Химках настоящий национальный погром. И никто их не остановил — никакие прокуроры не прибежали, чтобы восстановить законность.

Это значит, что люди в погонах, абсолютно безнаказанно и беспрепятственно, заняты не просто разжиганием межнациональной розни, что автоматически влечет за собой уголовную ответственность, — они инициируют моноэтничность в стране, а значит, дальнейший ее распад по национальным квартирам. Сепаратизм. Да, тот самый, с которым якобы борется президент Путин, на службе у которого рубоповцы состоят.

Напоследок — о творческой интеллигенции и творческой среде. Негромкая она у нас — в который уже раз. Тихая и смирная. На химкинский погром театральная корпорация отреагировала настолько апатично, будто в Москве и не проживает армия влиятельных актеров и режиссеров, исповедующих либеральные ценности.

А на помощь студентам пришли только их педагоги.

— Я работаю в Институте культуры 25 лет. Преподаю русский язык. Сейчас учу ребят из чеченской студии. Они очень трудолюбивые, стремление учиться — огромное. После всего случившегося с ними я просто заболела, — голос Светланы Николаевны Дымовой, преподавателя Московского госуниверситета культуры и искусства, дрожит. — Первое, что я сказала им: «Знайте, это были бандиты, они могут прийти и к вам, и ко мне. Не отчаивайтесь! Мы, педагоги, очень хотим, чтобы вы у нас учились!» Я понимаю, что бандитов не найдут, никого не привлекут к ответственности. Ведь самое страшное, что они им кричали тогда: «Мы вам не дадим учиться в России!» Отношение педагогов, которые работают с «Нахи», — прямо противоположное. Я хочу, чтобы об этом все знали.

Финал погрома оказался вполне в стиле самого погрома. Вечером весь мужской состав студии «Нахи» просто-напросто отпустили на все четыре стороны, не предъявив никакого обвинения. При этом некоторые рубоповцы, как рассказывают студенты, пытались даже извиняться, уверяя, что это собровцы «плохие»: «торпеды они — сначала бьют, потом думают».

— Мы их простили, — сказал Тимур Лалаев. — Потому что они — больные.

 

Прошло полгода, на экзамен в «Нахи» приехал Андрон Кончаловский. Пригласил на роли в своем новом фильме. Они дебютировали. Их заметили.

А следователь подмосковного РУБОПа, особенно лютовавший над чеченскими студентами 28 марта 2001 года, вдрызг спился, был уволен со службы и сейчас работает грузчиком в химкинском универмаге. Как увидит, пьяный, чеченцев, так кричит: «Привет! Помните меня?..» И давай рассказывать собутыльникам, как он их тогда бил. «Видите, в люди вышли...» — добавляет.

А чеченцы молча проходят мимо.

 

 

500 РУБЛЕЙ ЗА ЖЕНУ

 

14 июня 2001 года в ингушской станице Орджоникидзевской на границе Чечни и Ингушетии прошел сход. В нем участвовали как беженцы из Чечни, живущие в Ингушетии, так и просто граждане нашей страны, имеющие в паспортах неприятную по нынешним временам строчку о регистрации в воюющей республике, действующую, как красная тряпка на быка, на любого российского милиционера и не дающую возможность иметь легальную работу, медицинскую страховку и место для детей в школе.

Нервная двухтысячная толпа приняла обращение к мировому сообществу следующего содержания: «Провести экспертизу и анализ ситуации в Чеченской Республике на основе международного права — с определением прав граждан ЧР на самооборону в случае бесправных действий военнослужащих и при отсутствии правовой защиты со стороны российского руководства».

И далее: «Обратиться к Президенту США Бушу как к руководителю государства, которое играет одну из ключевых ролей в мировой политике, с тем чтобы он призвал руководство России (Президента Путина)...» (Далее — по первому тексту.)

И еще: «Обратиться к главам «семерки» на предстоящем саммите повлиять на Президента Путина...» (Далее — тоже по первому тексту.)

Но при чем тут Буш? Если перевести с официального на обычный, воззвание к американскому президенту и ведущим мировым лидерам стоит читать так: «Помогите выжить! Утихомирьте армию и Путина! Станьте третейскими судьями! Мы не знаем, что противопоставить военному беспределу! Объясните, остались ли у нас хоть какие-то права! Или мы должны смириться с тем, что мы — никто...» Это вопль отчаяния людей, загнанных в угол.

 

Однако обращение схода в Орджоникидзевской вызвало самую дурную реакцию в российском обществе: чеченцев в который раз обвинили в антироссийских настроениях, сепаратизме и желании оболгать Путина перед лицом мирового сообщества.

Почему мы глухи? И злы. Не оттого ли, что война совершенно перестала быть персонифицированной, превратившись в несколько говорящих генеральских голов на телеэкране?

Вот несколько характерных чеченских историй для размышления. Быть может, ваши сердца оттаят.

В толпе схода — знакомые лица. Вон женщина со строгим лицом и холодными глазами — типичная чеченка времен войны. Она из горного селения Махкеты в Веденском районе. У нее трагедия: 14-летнего сына «замочили в сортире». Натурально так «замочили», без всяких иносказаний — прямым попаданием снаряда в деревенскую «дырку», когда парень отправился по нужде. Дом этой женщины — почти на краю села, вот федералы и видели с постов, кто куда по двору идет. Поняли, зачем мальчик двинулся по тропинке в дальний угол огорода, — и пальнули. С одной стороны, в собственное удовольствие. С другой — непосредственно исполняя волю своего президента, — просил же Путин, главковерх, «мочить».

А в сторонке — отец, незамужняя взрослая дочь которого прошла через фильтрационный лагерь в Урус-Мартане, где... Ох, в этом случае лучше уж не вслух... Лишь один штрих заточения: ее заставляли ползать по ступенькам вниз-вверх на четвереньках, по-собачьи, держа в зубах ведро с говном...

Ни той матери из Махкетов, ни этому отцу из Урус-Мартана уже не до политических игр. Им наплевать на сепаратизм — они сами по себе, один на один со своим горем. Им и Масхадов, и Путин — до гроба враги. И если уж они просят на сходе: «Помогите!» — обращаясь к мировым державам, — им можно верить.

 

И еще одна картинка с выставки под названием «Чечня». 5 июня 2001 года, Грозный. Театральная площадь — такая тут есть, несмотря на руины, — были же когда-то и театры. Люди вышли на митинг протеста. В руках у них лозунги: «Верните мою маму!» Это от детей, чья мама, будучи арестована при «зачистке», исчезла в неизвестном направлении. И еще: «Верните трупы наших детей!» Это уже от матерей, чьи дети при «зачистках» пропали с концами. Мимо митинга по дороге пыхтит парочка БТРов. На броне — федералы. Среднего возраста мужики, контрактники, наверное, не солдаты, веселые, пассионарные и крепкозубые. В масках, косынках, с автоматами и гранатометами, наставленными на толпу. Хохочут до судорог, откидываясь в экстазе назад, на броню, и поэтому видны эти ряды мощных зубных клыков сквозь прорези в масках. Тычут пальцами в обрезанных перчатках — все больше на «Верните мою маму!». И в довершение неприличными жестами демонстрируют, как же они собираются возвращать и чужих мам, и трупы чужих сыновей.

Рядом — офицер, старший группы. Ведет себя так же.

Понятно, все это детали — «неприличный жест», «замочили в сортире». Но именно по деталям мы узнаем жизнь — не по генеральным линиям. Мало того, что у вас отняли маму, а у мам — детей, забыв вернуть трупы, так над этой вашей болью еще и измываются?! Кто может это остановить? Путин? Министр обороны? Генпрокурор? Нет. Эти господа не приучены думать о деталях. Лишь Запад их большой поклонник. Поэтому к нему и апелляция — ради выживания.

 

...Мы знакомы уже несколько недель, и мне стыдно смотреть в глаза измученному чеченцу по имени Шомсу. Я почти ничем не могу ему помочь — палачи были умные и совсем не оставили следов.

Начиная с 8 января везде и всюду Шомсу ищет своего племянника Умара Аслахаджиева и его друзей — Нур-Магомеда Бамбатгириева и Турпал-Али Наибова. Все трое ехали в тот день на машине по селению Курчалой. Ранним утром там началась «зачистка». А в 10 утра «зачистили» и их — и с концами. До сих пор. Вместе с темно-зеленой «восьмеркой».

 

За минувшие полгода Шомсу прочесал всю Чечню — вдоль и поперек, и много раз. И не знает сегодня, что же еще ему сделать. И я не знаю и не понимаю элементарного: а «восьмерка», например, где? В чем она-то виновата, даже если у кого-то были основания предполагать виновность хозяев? И кто конкретно ее экспроприировал? А своровав, почему не ответил за преступление? И почему до сих пор не выдвинуты обвинения в адрес «зачищенных» и так и не отпущенных? Сколько времени еще потребуется государству, чтобы их написать? Полвека? Как это уже однажды было с «незаконно репрессированными»? И почему исключена возможность передать им в тюрьму — если они, конечно, в какой-то тюрьме — ну хотя бы письмо? И почему запрещено иметь адвокатов и осуществлять переписку? И какой вообще смысл в том, чтобы шумно, с участием множества серьезных господ нашей страны обсуждать с подачи генералов возможность введения публичной смертной казни для главарей боевиков, если бессудная смертная казнь для обычных чеченцев — уже факт?..

 

Вопросов — тьма, бездонная пропасть. И ни единого ответа. Или: если ответ все-таки следует, он как будто рассчитан на идиотов. Вот как это обычно бывает в Чечне: приходит родственник исчезнувшего к важному военному чину, от которого что-то зависит. Офицеры вокруг обычно услужливо подсказывают: «Да, тебе — к нему». А «тот» говорит:

— Я — Саша.

— Как? Просто Саша?

— Да, просто Саша.

И начинается кишкомотание. Этот «Саша» без фамилии, звания и должности пару месяцев кормит обещаниями: вот-вот, завтра найду, не их, так могильник...

— Ну а пока процесс идет, — намекает «Саша», — костюм за 200 долларов на рынке в Хасавюрте я присмотрел.

— Да-да, — понимает намек семья похищенного человека, — костюм, конечно, костюм... В субботу едем в Хасавюрт.

 

Только не подумайте, что тут иносказание — реальные обстоятельства описаны. Не раз, не два, не три слышанные от тех, кто прошел путем Шомсу.

Сказано — сделано, и в воскресенье у «Саши» уже обновка. Но «Саша» просит баню хорошую устроить, для души и для тела... Сами понимаете, не маленькие, что это такое. И устраивают. А «Саша», в благодарность, сообщает, что трое разыскиваемых мужчин и машина — на территории 33-й бригады внутренних войск. Вскоре все, конечно, оказывается чистым враньем — нет в 33-й ни тех несчастных, ни «восьмерки». Да и «Саша» сам, не попрощавшись с теми, кого цинично «доил» два месяца, пропадает, выжав из пострадавших семей все, что ему надо. «Саша» просто готовился уезжать из Чечни — у него подходил к концу срок «боевой» командировки и следовало прибарахлиться...

Главная мерзость этой истории в том, что она — типичная, современная, времен второй чеченской войны.

Кто утихомирит этих «Саш»? Их Верховный Главнокомандующий по фамилии Путин? Нет, желания такого не выказывал — он все больше награды раздает.

Значит, что? Опять с мольбой о помощи к Западу? Точно так...

 

А Шомсу продолжает... Еще не конец истории поиска. Он показывает якобы официальные ответы на свои запросы об исчезнувших. И это другая нынешняя разновидность деятельности офицеров по поиску пропавших при «зачистках» людей — лживые ответы, под которыми подписи якобы конкретных ответственных лиц. Но на поверку — анонимов. У офицеров в Чечне, как у нелегалов-разведчиков, — по два-три-четыре комплекта документов на разные фамилии. Они все никто, и спросить не с кого — пиши в ответах, что хочешь, не привлекут.

Право скрывать свое истинное имя, предоставленное военнослужащим, «чтобы боевики не отомстили семьям», постепенно стало одной из главных причин безобразий и преступлений, творимых военнослужащими в Чечне.

 

А как же сориентироваться Шомсу и ему подобным в этом потоке лжи? Как выйти на правовой путь? Да никак. У Шомсу на руках бумаги за подписью полковника милиции Олега Мельника (который, наверное, и не Мельник вовсе), подполковника Юрия Соловья (который, быть может, совсем не Соловей), а также полковника Смолянинова. Последний, с одной стороны, вроде бы Николай Александрович, но, с другой — живее откликается на кличку «Михалыч»... Помимо этой группы, есть еще и «Юрич» — человек, называвший себя заместителем начальника Курчалоевского райотдела ФСБ. Многонедельное его участие в деле поиска Аслахаджиева, Бамбатгириева и Наибова состояло также в активном вождении семей за нос да в том, что Юрич наконец посоветовал «не лезть» и смириться, поскольку тут якобы замешано ГРУ — Главное разведывательное управление. Да какое там Главное разведывательное, если племянник у Шомсу был совсем простой человек — крестьянин!

Но, посоветовав, Юрич укатил в родной Белгород. А может, и не в Белгород. А может, и не Юрич. А может, и сам отправил на тот свет тех, кого искал Шомсу, да теперь следы заметает.

 

Позорная свистопляска круговой лжи и порока, организованная людьми, называющими себя офицерами, полностью распоясавшимися в своем неуемном безнаказанном вранье и разъезжающимися по всей стране — по домам. «Чечня» как образ мыслей, чувств и конкретных действий гангренозной тканью расползается повсюду и превращается в общенациональную трагедию с поражением всех слоев общества. Мы дружно и вместе озвереваем.

 

И снова — пример. Спустя два года после начала второй чеченской войны, превратившейся, среди прочего, и в поле для разнузданного мародерства, выяснилось, что чеченцы вокруг обчищены, и те, кто привык этим заниматься, взялись за своих. Женя Журавлев — солдат мотострелковой роты 3-й бригады особого назначения внутренних войск МВД (в/ч 3724), дислоцирующейся в поселке Дачное под Владикавказом. Отсюда Женя попал в Чечню, где на какой-то горе отсидел восемь месяцев безвылазно. Письма не шли ни туда, ни оттуда. Женина мама — Валентина Ивановна Журавлева, вдова и воспитательница детского садика в деревне Луговой Тугулымского района Свердловской области — безуспешно ждала от него весточки и проплакала все глаза, отправляя заказные.

Наконец пришло письмо: Женя, срок службы которого закончился еще в апреле, умолял приехать и забрать его из Владикавказа. Деревня собрала деньги, и Валентина Ивановна в сопровождении Жениной тети — железнодорожницы на пенсии Вассы Никандровны Зубаревой — оказалась в Дачном. А там...

Там — ужас. Сначала Женю вообще не предъявляли — офицеры явно что-то скрывали. Потом солдаты шепнули, что только вчера Женю привезли из Чечни — и прямо в госпиталь. Они же, вечером, тайно провели маму в палату. Женя лежал там с гниющими по колено ногами. Говорит: не мылись на горе несколько месяцев, и все в сапогах. Вот и результат.

Мать пошла к офицерам, умоляла отдать ей сына — долечит в деревне как-нибудь. А те: давай разделим его «боевые» деньги, за участие в «антитеррористической операции» — 50 на 50, и получай сына.

Женя категорически запретил Валентине Ивановне делиться. И... не смог уехать домой. Он еще долго был в Дачном, а рядом была Валентина Ивановна вместе с другими такими же мамами, которым офицеры не отдают сыновей, требуя делиться — в обмен на демобилизацию. Вассу Никандровну, тетю, все эти несчастные жертвы второй чеченской войны отрядили в Москву, и она пошла по инстанциям. И только тогда дело сдвинулось. Солдат отпустили по домам, но и офицеров не посадили.

Вот тебе и Чечня. Вот и привычка к мздоимству.

 

Рассказ одного молодого москвича, умолявшего сохранить его имя в тайне — из-за боязни мести. В выходные, в полночь, ехал он с друзьями на дискотеку. Милиционеры, с закатанными выше локтя рукавами, с банданами на бритых лбах, остановили машину и сказали: «Заберем девчонку-то». А «девчонка» — жена одного из ехавших, впервые после рождения первенца выбравшаяся вместе с молодым мужем потанцевать. «Заберем — и не отдадим», — орали «правоохранители». Друзья держали молодого мужа за руки и убеждали ментов: «Ей скоро кормить...» — «А нам что?»

А всего-то вины юной мамы — забыла дома паспорт. Значит, беспаспортная и не может предъявить прописку. Сговорились на 500 рублях — что муж заплатит за жену полтысячи, и тогда можно двигаться дальше.

Оказалось, патрульные недавно из чеченской командировки. Покинув «зону», заступили на «боевую» вахту в «мирной жизни». И для них любая мелочь — повод к репрессиям, без участия в которых воины-«чеченцы» чувствуют себя не в своей тарелке.

«Хорошо, что не застрелили, раз «чеченцы», — парировали все, кому рассказывала эту историю. Серьезно так говорили, ничему не удивляясь — смирившись.

 

Спецмероприятие по имени «Чечня» совратило всю страну и продолжает ее дальнейшее озверение вперемешку с отуплением. Цена человеческой жизни и так была в России ниже всякого предела, а теперь и вовсе скатилась до тысячных долей. Именно поэтому прекращение войны — для всех нас жизни подобно. Мы все — как неспасенный «Курск» — на смертельной для нас глубине. Но так и нет приказа к спасению.

 

 

ГОД ИМЕНИ БАБЫ КЛАВЫ

 

Вторая чеченская — такая, какая она получилась, уже много раз убеждала: не верь, когда в мирной жизни тебе говорят: «Не суйся. Это не твое дело. Себе дороже будет...»

В Чечне всегда надо соваться. Потому что цена всему — жизнь. Сегодня — чужая. Завтра — твоя.

С одной стороны, история эта очень простая: 21 сентября 2001 года, ранним утром, бабу Клаву положили на носилки в Грозном и поздним вечером она уже была в Москве.

С другой — путешествие получилось не просто длинным и сложным, а выворачивающим наизнанку всю нашу сегодняшнюю жизнь. В нем переплелось все: и грозненские руины, так никем и не тронутые, где старикам уготовано добывать пропитание по законам военного времени, и «тоннель генерала Романова» (где в начале первой войны был тот взрыв, в самом центре чеченской столицы, рядом с которым жила бабушка, и значит, мины, снаряды и обстрелы были ее ежедневным «развлечением»), и группа господ, окончательно утративших облик человеческий, и люди, отдавшие все, что у них было, для спасения совершенно неизвестной им старушки, и генералы, завравшиеся до хронического косоглазия в угоду собственным амбициям, и полковники с капитанами, оказавшиеся на голову выше своих генералов, и наконец, вечное — любовь, ненависть, злоба, отчаяние и зависть...

Однако по порядку. Познакомились мы летом 2000-го. Обычная случайная встреча: на скамейке, чудом не сгоревшей, в растерзанном грозненском дворе, между проспектом Ленина и улицей Интернациональной, сидела очень немолодая женщина. И все было, как обычно: рядом со скамейкой зияла огромная воронка от бомбы, от развалин шел дурной запах всеобщего разложения, а в стороне, у люка с технической водой, в очереди терпеливо стояли люди — они черпали мутную жижу и несли ее по каморкам для чая. Клавдия Васильевна Ануфриева из общей картины выделялась одним: она ни к чему не проявляла никакого интереса. Она была полностью слепа — инвалид первой группы. И ничего не могла предпринять самостоятельно, даже разжиться этим грязным питьем. Слепота в Грозном, где повсюду тебя ждут мины-растяжки, и значит, любой поход в туалет (в руины — канализация разгромлена) может закончиться взрывом, — это быстрый предопределенный конец. Так мы и познакомились: Клавдия Васильевна сидела; я, ошарашенная, стояла рядом со скамейкой, стараясь сообразить, как поступить дальше — пройти мимо, и узнать вскоре, что Клавдия Васильевна подорвалась?.. Но она ни на что не жаловалась, не плакалась, хотя давным-давно ничего не ела, кроме хлеба, и была в платье многомесячного беспрерывного ношения.

— Есть ли у вас родные где-нибудь в другом городе?

— У меня сын в Москве.

— Так почему же не едете к нему? Тотчас? Вам нельзя тут оставаться... — сказала я первую пришедшую на ум «мирную» глупость, будто не знала, что все, кто мог, давно уехали из этого проклятого войной города. Клавдия Васильевна тогда лишь на минутку смутилась — от какой-то семейной тайны, в которой и заключался, по-видимому, ответ на этот вопрос, но быстро собралась с мыслями и весело произнесла:

— Жду поезда. Вот пустят его, я и поеду в Москву. Сама. Чтобы никого не обременять.

— А телефон сына помните? Давайте позвоню ему, когда вернусь домой, расскажу, как вам тут...

Телефон продиктовала, но попросила подробности не описывать:

— Он будет волноваться, у него ответственная работа...

— А вы? О себе-то подумали?

Молча пожала плечами... И я знала, о чем это молчание. Подобный разговор был не первый в том Грозном. Десятки стариков, для которых жизнь в разрушенном городе казалась абсолютно противопоказанной, по мере того как я перед ними появлялась, цепляясь за меня, как за соломинку, диктовали мне телефоны и адреса своих родственников в надежде, что весточка дойдет и те наконец кинутся им на помощь и заберут из чертова ада в их города, где не стреляют. Впрочем, надежды оправдывались редко: Грозный — это место обитания забытых стариков. Каждая командировка в Чечню — и ты должен, вернувшись, слать телеграммы по вновь записанным адресам. Одного содержания: «Имярек! Ваша тетя (дядя, сестра, мама...) жива и находится в Грозном. Условия ее (его) жизни крайне тяжелы. Просьба срочно связаться с...» В результате у меня теперь есть «своя» карта России: карта пустых сердец. И я знаю, где живут люди, бросившие своих близких в тяжелейшей беде, и никто уже не посмеет сказать, что карта эта не написана кровью и человеческими жизнями, — многие из стариков, которые еще были живы в Грозном после штурма 2000 года, позже скончались, ничего не дождавшись, или схватили случайную пулю в многочисленных перестрелках.

Бабе Клаве повезло. Ее единственный московский сын хотя и отказывался забирать ее к себе, постоянно передавал ей в Грозный деньги. Через меня. Однажды это было так. Мои друзья-журналисты и я летом 2000-го собрали гуманитарный груз для Грозненского дома престарелых, обитатели которого, полностью забытые властью, сидели там без еды, вещей и лекарств. Сын Клавдии Васильевны, поняв, что я скоро буду в Грозном, попросил взять с собой 4 тысячи рублей для нее. Я объяснила: постараюсь передать, но не обещаю, так как гарантии, что удастся попасть именно в ту часть Грозного, где находится Клавдия Васильевна, никакой, — ехать предстоит вместе с военными, а они панически боятся и маршруты менять, и остановок в городе.

Но когда колонна с пятью тоннами продуктов, одежды и медикаментов въехала в Грозный, я поняла, что судьба благосклонна ко мне и мы вскоре обязательно проедем мимо двора, где находится Клавдия Васильевна. Рядом, в кабине грузовика, сидел молодой худенький капитан, старший колонны — значит, тот, который принимает окончательное решение, двигаться ей дальше или остановиться. Разговорились — объяснила все, что знала, про стариков Грозного, показала конверт с деньгами, рассказала о московском сыне. И капитан оказался человеком. Подумав какое-то время, он приказал водителю сделать остановку и пошел в нужный двор вместе со мной. Сказав: «Я сам буду охранять».

Клавдия Васильевна лежала на кровати — плохо себя чувствовала — посреди многомесячной грязи никогда не убираемой полуразрушенной комнаты, где есть три с половиной стены, а в четвертой — проем от артиллерийского снаряда, завешенный тряпьем... Как тут в дождь? Баба Клава уже по шагам узнала меня: «Анечка? Ты?» Хотя к этому времени мы не виделись месяца три, никак не меньше, да и само знакомство наше было шапочным. Но Клавдия Васильевна так ждала весточки от сына и так связывала эту весточку со мной...

Капитан присел на единственный стул у двери, молча слушая наш разговор.

— Как там мой Валера?

— Все нормально.

— Не тяжело ли ему было послать эти деньги?

— Вам тяжелее.

— А вы ему лишнего не наговорили обо мне?

Мы пробыли у Клавдии Васильевны минут десять, первой встала я — капитан даже не торопил. Я заметила — он плачет и не спешит на свет, где нас ждут его бравые товарищи по оружию.

«Спасибо, — сказал капитан, когда мы вышли, — что взяли меня с собой. Мы же не видим всего этого. Мы же не знаем. Мы сюда не ходим». Это была правда. Для военных война не персонифицирована. Они стреляют по руинам, а кто конкретно сидит в тех руинах — им думать не полагается.

Слез этого 25-летнего тогда человека я не забываю. Никогда. Война такая получилась: федералы не плакали по гражданским. Но еще и потому, что капитан потом стал жертвой всей этой истории и заплатил службой за собственное добросердечие.

Итак, не успела доехать до Москвы — «телега» из Министерства обороны. Донос то бишь. Сигнал в Генеральную прокуратуру. Оказывается, я имела злой умысел — «намеренно подвергла опасности жизни российских военнослужащих», действием, выразившимся в том, что «заставила остановиться колонну» и пошла куда-то «по своим личным делам»... Вот так. В том грузовике, оказывается, среди офицеров был контрразведчик, он-то и начирикал фальшивку...

Я дала все требуемые объяснения, и те, кому их дала, поняли — и про бабушку, и про деньги, и про ее сына — и отстали. Меньше повезло капитану: его уволили. За Клавдию Васильевну. За ее жизнь — на привезенные нами деньги она довольно долго прилично жила. За его слезы.

Но военным неймется. И поэтому дальше — цитата из мемуаров генерала Геннадия Трошева, получившего на войне Героя России, но так и не разучившегося лгать:

«В августе 2000 года Политковская сопровождала гуманитарный груз для дома престарелых в Грозном. Военные выделили охрану, сформировали колонну, вынуждены были задействовать людей, оторвав солдат от выполнения прямых обязанностей в зоне боевых действий. Ведь любое продвижение колонны по городу далеко не безопасно. Но Анна Политковская, похоже, об этом даже не думала. По пути следования требовала неоправданных остановок для решения своих личных проблем (выделено мной — А. П.), чем подвергала риску сопровождавших ее солдат и офицеров. Она остановила колонну и, приказав военным ждать, растворилась в городском квартале. Около часа солдаты и офицеры торчали на улице, как в тире, представляя собой отличную мишень для боевиков. Командир извелся. Всего одной гранаты какого-нибудь отморозка хватило бы для трагедии. Именно об этом он и сказал в конце концов вернувшейся Политковской. Журналистка закатила истерику и стала оскорблять военных, насколько злобы хватило. Вот бы послушали ее родители и близкие солдат и офицеров! Глаза бы заплевали Политковской».

Это — слова мужчины? Государственного мужа? Когда ложь смачно смешана с правдой? «Глаза бы заплевали»... И под всем — подпись генерала. Неистребимое стремление наговорить гадостей за спиной — типичная гарнизонная местечковость. Обременил ли себя генерал Трошев проверкой фактов? Нет. Поговорил с тем командиром, который «извелся»? Нет. Подумал хотя бы о Клавдии Васильевне Ануфриевой, в мамы и ему годящейся? Нет.

Потому что такая там вышла война, и принцип ее один: лес рубят — щепки летят, не человек живет — а «имеется человеческий материал», не бабушка — а отходы «антитеррористической операции». Рисковать жизнью ради судьбы 75-летней старухи нельзя, потому что бессмысленно, — за это не получишь ордена...

Прошло время, и снова был Грозный, и в конверте — опять деньги от сына. Но Клавдия Васильевна уже лежала на кровати, застеленной вонючим тряпьем, и постанывала: «Слабею я, Аня, вывези меня отсюда...» Ее муж дядя Леша, пьяница, дал бабушке снотворное, сказала соседка, и она стала редко откликаться на зовы внешнего мира. Мы виделись всего пятый или шестой раз в жизни, но пройти мимо было уже невозможно. Пройти — означало очень простые и ясные вещи: смерть.

Однако хотеть не значит сделать, вывезти кого-то из Грозного — это настоящая операция. Почти военная. Ее надо разрабатывать, проводить разведку и подготовительные мероприятия и лишь тогда что-то предпринимать. Причем один тут в поле не воин — бабушку можно вывезти, лишь объединив усилия очень многих самоотверженных людей, думающих, как ты.

Возглавил операцию от начала до конца полковник Шарпуддин Шарипович Лорсанов — начальник отдела МВД Чечни. Он купил бабушке билет на самолет — между прочим, это очень дорого, и ни разу более чем за год, прошедший с нашего знакомства, родные бабы Клавы в Москве даже не попытались сделать то же самое. Это он, Шарпуддин, нашел милиционеров в грозненских райотделах, чтобы день за днем они помогали то со «скорой», то с врачами, то с переговорами в Грозненском доме престарелых, куда бабушку забрали на несколько суток, помыли, подкормили, последили за состоянием перед непростой для нее поездкой...

И ни слова о деньгах и опасностях. Люди в Грозном живут, как в последний день, — это уже особая порода.

 

Они знают, что такое смерть, и поэтому особенным образом ценят, когда в ком-то еще теплится жизнь. Рустэм с Магомедом, милиционеры из Октябрьского районного отдела милиции, не были обязаны вечером после работы бегать со мной по городу, подставляя свою жизнь под пули, которых тем больше, чем гуще сумерки. Но бегали. Потому что видели: Клавдию Васильевну больше ни на одну ночь нельзя оставлять одну. И говорили: «Поможем, конечно», — благородно не глядя на часы. Город пустел, все старались убраться из него подобру-поздорову, блокпосты начинали палить во все стороны... А «мои» милиционеры пошли домой, лишь когда Клавдию Васильевну уложили в чистую постель в доме престарелых и было почти темно и, значит, совсем опасно.

Путь в Ингушетию, в аэропорт «Магас» у станицы Орджоникидзевской, по 40-градусной жаре оказался не менее трудным, чем все предыдущие усилия. Клавдия Васильевна плохо переносила марш-бросок через десятки блокпостов в милицейской «таблетке», которая неслась по развороченной дороге с максимально дозволенной ей скоростью, и носилки мотало по полу в такт воронкам, влетавшим под колеса.

Бабушка то и дело впадала в беспамятство, и мы с милиционерами поочередно смачивали минеральной водой тряпки и платки, оказавшиеся под рукой, чтоб обтереть и охладить ее лоб.

И вот долгожданный аэропорт — и тут же смена настроений: мы уже выехали из войны, и помогать никто не спешит. Побежали за врачом — пришла дама с перекошенным от злобы лицом по имени Лейла Мальсагова. Узнав, что мы из Чечни, разгневалась и перешла на «ты». Потребовала расписку, что бабушка не умрет ни в аэропорту, ни в полете. И, даже не дотрагиваясь до Клавдии Васильевны, прошипела сквозь красивые ровные зубы:

— Она вам что — родственница?

— Нет, она — из Грозного. А там — плохо.

— Тогда зачем вам это? Оставляйте ее здесь. На борт не пущу.

Ужас. Вступаю в дискуссию. «Представьте, пожалуйста, сколько людей объединили свои усилия, чтобы бабушка доехала из Грозного к вам, в Ингушетию, и вот вы теперь...» Но ответ категоричен: «Нет». Позвала аэропортовское начальство, начался мерзкий торг прямо у носилок.

Спасли положение два человека: врач отряда Центроспаса МЧС России Алексей Скоробулатов и командир самолета Виктор Селезнев. Первый, случайно став свидетелем перепалки, осмотрел бабушку и подтвердил гражданке Мальсаговой, что «не умрет». Второй на земле сразу сказал: «Берем бабушку», — а уже в воздухе признался: «Я знаю, как со стариками трудно. Сам тещу парализованную пять лет носил на руках с пятого этажа вниз и обратно».

В самолете встретила старого доброго знакомого — хирурга Мусу, главврача одной из сельских больниц, прекрасного отзывчивого доктора, однажды спасшего меня от смерти. Муса весь полет контролировал состояние бабы Клавы...

Все хорошо, что хорошо кончается. Все хорошо, только когда люди остаются людьми. Поздно вечером 21 сентября 2001 года семья Ануфриевых наконец объединилась.

Баба Клава надолго угодила в больницу — ее лечили от истощения, и теперь она совсем не похожа на ту грязную всклокоченную старуху на скамейке в разрытом бомбовыми воронками грозненском дворе. Она теперь — московская пенсионерка у подъезда, живо обсуждающая с подружками все последние политические новости и подъездные сплетни. Грозный для нее — навсегда позади.

Осталось добавить одно: за сутки до операции по вывозу бабушки в Москву вдруг увидела того самого доносчика — в Грозном, при начальстве, естественно. Погоны подросли на «раз». Испугалась: вдруг опять дознается про бабушку? И все испортит? Новый донос накропает, еще кому-нибудь выписывая приговор.

Слава Богу, на этот раз пронесло.

 

 

СТРАННЫЙ ЧЕЧЕНСКИЙ ИСЛАМ

 

Невостребованные муллы

 

Когда долго бродишь по Чечне времен нынешней войны и слушаешь рассказы людей о том, что им пришлось испытать, с удивлением замечаешь: в этих скорбных историях почти нет места муллам. Лишь изредка у кого-нибудь промелькнет фраза типа: «Пошел в мечеть — мулла помог собрать деньги на выкуп...» (имеется в виду выкуп за похищенного федералами родственника). Или, как было всего однажды на моей памяти за три военных года, когда в феврале 2002-го священнослужители отдаленного горного Шатойского района написали кричащее от боли и возмущения коллективное письмо в Грозный, в адрес бывшего шатойского муллы, ныне очиновничившегося муфтия Чечни, получившего соседний с промосковским главой республики Ахмат-Хаджи Кадыровым (тоже бывшим муфтием) кабинет и поэтому быстро забывшего, как выяснилось, о страданиях народа... Письмо было о чрезвычайных обстоятельствах — убийстве и последующем сожжении шести шатойцев-сельчан, среди которых были беременная женщина и всеми уважаемый старик — директор сельской школы (январь 2002 г.), совершенных десятью бойцами элитного подразделения Генерального штаба РФ, — и такой же чрезвычайно равнодушной реакции муфтията на эти трагические события... Муллы писали, что им стыдно за это равнодушие...

 

И совсем другой эпизод. Крошечное чистое селение Исти-Су (неподалеку от Гудермеса), куда многие люди, когда, конечно, позволяет военная ситуация, ходят к местному мулле, очень старенькому, но, говорят, очень мудрому человеку. За советом и просто поговорить. И мое личное удивление, почти шок, когда при ближайшем рассмотрении этот популярный чеченский мулла оказался немцем. Точнее, бывшим немецким военнопленным, участвовавшим во Второй мировой войне на стороне фашистов, а потом, попав в плен, оказавшимся на принудительных работах по восстановлению Грозного, женившимся на чеченке, принявшим ислам, вырастившим детей — полунемцев-получеченцев, которые с горбачевской перестройкой благополучно эмигрировали на историческую Родину отца. Сам же он — будучи к тому времени неформальным духовным лидером некоторой части чеченского населения, которое хотя и вполне осознает, что он — не «их», но никакого значения это уже не имеет, — не смог бросить его в беде и страданиях и доживает свою сложную противоречивую судьбу в Чечне, после ухода Горбачева не выползающей из кровавых войн. А рядом с ним — десятки мулл чистейшего чеченского происхождения — невостребованные, без дела, потому что не идут к ним люди...

 

В чем же дело? Почему в Чечне сегодня такой странный ислам? Вопросы, неизбежно возникающие перед каждым, кто пытается понять, что такое эта вторая война? Кто может ее остановить? Кто этого хочет? И перебирает всех возможных фигурантов гипотетического мирного процесса — и... не видит там главных, казалось бы, лиц — мусульманских священнослужителей.

Все, что сегодня происходит с чеченским мусульманством, — последствия и в целом чеченской истории, и современных политических экспериментов над Чечней.

Но сначала — историческая справка. Чеченский ислам, во-первых, очень молод (специалисты расходятся в точных датах исламизации вайнахских племен, но скорее всего ислам стал тут официальной религией в первой половине 18-го века). А во-вторых, до сих пор продолжает оставаться причудливым сплавом мусульманских традиций и древних адатов — правил жизни чеченцев доисламского периода, которые проповедуют скорее семейные, соседские и общинные принципы существования, чем джамаатские (принципы исламского сообщества).

Чеченцы — суфисты, и объединяются в несколько суфистских вирдов (братств, в точном переводе с арабского, вирд — краткая молитва). Вирд в Чечне — это как бы собрание, или сообщество мюридов (учеников) конкретного шейха (устаза или учителя), когда мюрид всему обучается у устаза, а тот все свои духовные знания принял у своего учителя. В суфийском понимании «Я» — ничтожно, «Я» должно быть подчинено общему, задаваемому учителем. Зикры — суфийские коллективные моления-заклинания (экстатичный бег по кругу) — должны освобождать «Я» зикриста (бегущего по кругу в общей круговой массе) от страха и неверных желаний. Типичные суфийские позы — сидение на пятках, скрестив ноги, обхват левой рукой правого запястья — также имеют смысл контроля над своим телом.

В Чечне — свои собственные чеченские вирды. Они сильны прежде всего тесными семейными узами внутри вирда. К наиболее влиятельным в Чечне относится Кунтахаджинский вирд. До сих пор характерна особая моральная сплоченность этого братства, сыгравшая, к примеру, большую роль во время последней (в апреле 2002 года) президентской предвыборной кампании в Ингушетии, куда от засилья ваххабитов саудовского толка перебрались многие чеченские кунтахаджинцы в период президентства Масхадова между двумя войнами и где у кунтахаджинцев был свой кандидат на пост президента. Основатель вирда — Кунта-Хаджи — один из 356 мусульманских святых. Последователи считают, что он до сих пор не умер, является народным заступником и появляется перед людьми в моменты крайней опасности. Например, в нынешние чеченские войны многие рассказывали о явлении Кунта-Хаджи перед ними в виде белобородого старца в минуты чудесного спасения их от неминуемой смерти.

Также силен Чинмирзоевский вирд. Основатель — Чин-Мирза, после Кавказской войны 19-го века объединивший вокруг себя самые бедные крестьянские семьи Восточной Чечни, проповедовавший крестьянские трудовые идеалы и бытовой аскетизм, но отрицавший абречество и воровство.

Висхаджинский вирд основан в годы Великой Отечественной войны среди чеченцев, депортированных в Казахстан, человеком по имени Вис-Хаджи, сплотившим вокруг себя женщин, которые остались одни, с детьми на руках, после гибели глав семейств.

Дениарсановский вирд, основанный Дени Арсановым в 20-е годы 20-го века, — очень почитаемый в Чечне в качестве хранителя святых тайн и предсказателя судьбы народа, давший многих образованных людей советского периода, находившихся на руководящей работе. Сейчас этот вирд находится в затяжном конфликте кровной мести с влиятельным полевым командиром Русланом Гелаевым, в связи с вероломным убийством в 2000 году в райцентре Курчалой двадцати дениарсановцев отрядом гелаевских бойцов, и поэтому мало участвует во внешней политической жизни.

Вирды куда более влиятельны в Чечне, чем муллы и официальный муфтият. Они более понятны и близки чеченцам как структуры семейного типа, они исторически привычнее, нежели джамаат вокруг мечети.

Возможно, это было бы не так, но «помогли» коммунисты. Советская власть фактически собственноручно отправила молодой чеченский ислам, и без нее к тому тяготевший, в подполье. После возвращения народа из депортации (1944—1957 гг.) им, в отличие от других северокавказских народов, вообще запретили возводить мечети. Это привело к тому, что в Чечне, во-первых, почти не было подконтрольного КГБ духовенства, и это лишь плюс, а во-вторых, укрепились свободные мусульманские религиозные общины. Так в каждом селе если и был, то исключительно свой собственный мулла, самовыдвиженец, подчинявшийся селу и выдвигаемый селом. А если такового не находилось, то и ладно — старейшины почитались куда больше, существовало братство в вирде. Поэтому позднейшее появление муфтията было воспринято чеченцами или равнодушно («все равно будем жить, как жили»), или раздраженно («руки КГБ»).

В результате к концу советской эпохи в Чечне оказался весьма своеобразно устроенный ислам — свободный, даже вольный, с массой соперничающих суфийских вирдов и самостийными интерпретациями ислама. Когда даже в вере каждый сам себе голова.

Началась перестройка, первым секретарем Чечено-Ингушского рескома (республиканского комитета партии) впервые был назначен чеченец Доку Завгаев (первыми секретарями до этого всегда были русские). Тогда и было, наконец, создано Духовное управление мусульман Чечено-Ингушетии (Муфтият — совет улемов). В конце 80-х были также построены сотни мечетей, открыты два исламских института в Курчалое и Назрани (ныне — столица отделившейся от Чечни Ингушетии), тысячи чеченцев и ингушей впервые совершили хадж, паломничество к святым местам ислама. Но чеченцы, при этом, как привыкли жить, так и жили.

А дальше начались войны. С одной стороны, верующих мусульман стало больше, молодежь стала посещать мечети, и многие обратились к совершению намаза. Но, с другой, проблемы чеченского ислама только усугубились. Во-первых, так называемой «кадыровщиной» (по имени Ахмат-Хаджи Кадырова), принесшей раздор в среду. Во-вторых, проникновением в Чечню так называемого «саудовского ваххабизма» (религиозное течение суннитского ислама, его последователи утверждают, что они — «чистый» ислам, все остальные — нет, отвергая суфизм). Трещина религиозного раскола стала проходить прямо по семьям, чего раньше в Чечне даже невозможно было представить. Появились отцы, которые прокляли своих сыновей за их ваххабитское увлечение. Появились и сыновья, отрекшиеся от отцов за их нечистый, не ваххабитский ислам, что раньше было просто немыслимо.

 

«Кадыровщина»

 

Ахмат-Хаджи Кадыров — человек извилистой судьбы. Сейчас он — вполне светское лицо, глава администрации Чеченской республики, назначенный на эту должность президентом Путиным в июле 2000 года, да к тому же получивший от него звание полковника Российской армии. А до этого — мулла с небезупречным финансовым прошлым, организатор первого хаджа чеченцев в Мекку, присвоивший тогда собранные с людей деньги (за тот первый хадж полностью заплатил король Саудовской Аравии, но собранные деньги Кадыров так никому и не вернул, о чем люди нет-нет да и вспоминают до сих пор). Дальше — полевой командир времен первой чеченской войны, один из самых близких Джохару Дудаеву людей, и с 1995 года — муфтий Чечни с приставкой «полевой» муфтий, поскольку был назначен на этот пост не духовными лицами Чечни, а собранием полевых командиров первой чеченской войны, искавших в тот момент такого религиозного служителя, который бы объявил России газават, и не нашедших никого, кроме Кадырова, — остальные отказались.

В Чечне у Кадырова есть и другая кличка: «муфтий сцепления», и она многое отражает. Чеченцы знают, что своего финансового интереса Кадыров никогда не упустит, он и сейчас участвует в нелегальном нефтяном бизнесе.

Никогда не встречала в Чечне человека, который бы сказал: «Я уважаю Кадырова». Это удивительно и страшно — во главе республики персона с минусовым авторитетом. Все говорят примерно так: «Он плохо кончит, потому что предал». Имея в виду то, как в начале второй чеченской войны Кадыров перебежал от Масхадова к Путину. Самое поразительное, что такие оценки личности Кадырова дают как пророссийски настроенные чеченцы, члены бывшей оппозиции Дудаеву, Ичкерии и Масхадову, так и антагонисты Кремля.

 

В 2001-м и 2002 году Кадыров опять ничего не сделал, чтобы завоевать уважение своего народа, он вновь печально «прославился» в Чечне, поскольку никак не противостоял жесточайшим «зачисткам», массовым исчезновениям людей после захвата их федеральными военнослужащими. В этой связи большинство говорит о нем как о предателе своего народа, а это, конечно, больше, чем быть предателем Масхадова и независимой Ичкерии.

Меня шокировала апрельская встреча (2002 года) с Кадыровым в его кабинете в Грозном. Он смотрел только исподлобья и только недобро, он много говорил о себе, любимом, о том, что был духовным наставником Масхадова, что фактически сформировал его личность как ответственного за судьбу народа главы нации, о том, что категорический противник каких-либо мирных переговоров с бывшими своими соратниками, что хочет возродить в Чечне «ночные» методы НКВД по уничтожению людей... Боже, о чем он только не говорил, временами потряхивая кулаками и говоря без конца «я», «я», «я»...

Впрочем, судите сами. Вот отрывок из нашей беседы:

— Главная проблема нынешнего этапа войны — «зачистки», неадекватное и неоправданное применение силы против гражданского населения, мародерство, пытки, торговля задержанными и трупами...

— Когда пропадают люди из семей и никто не говорит, где они, а потом родственники находят трупы — это порождает, минимум, до десяти боевиков. Поэтому и число боевиков никак не уменьшается: как говорили — полторы тысячи, так и говорят — полторы тысячи. Президент Путин выступил жестко на моей стороне по этому поводу.

— Как вы намерены бороться с «зачистками», которые порождают новых боевиков?

— Надеюсь на твердую позицию Путина. Я так и сказал ему: почему ни один генерал не отвечает за то, что творится во время «зачисток»? И президент потребовал прекратить! Хотя, конечно, это не первое указание президента по Чечне, которое не выполняется...

— Население оказалось между двух огней. Что вы как глава республики можете сделать? Как вы можете помочь людям?

— Я обо всем говорю президенту... Народ все терпит и терпит. Нужны честные люди, которых трудно отыскать. Я имею в виду сотрудников администраций населенных пунктов, они боятся открыто выступить против бандитов, потому что они не защищены. Я поднимал этот вопрос и перед командующим Молтенским, и перед президентом. Мы стараемся — но это не так просто. Вам легче: вы только вопросы задаете.

— И все-таки, что в ваших силах? Что лично вы можете противопоставить военному произволу в Чечне?

— У меня нет прав против военных. Я просил у президента таких прав.

— Вы считаете, что в Чечне кто-то должен управлять единолично?

— Да, чтобы за все отвечал один человек. В том числе и за все силовые структуры. Тип будущего госустройства Чечни — президентское правление, полная власть в одних руках, иначе порядка не добиться. Тут диктатор нужен в прямом смысле слова.

— Хорошо, этот диктатор — уже вы. И вот, началась «зачистка» в Аргуне. Что бы вы сделали?

— Если бы диктатором в Чечне был я, «зачисток» бы не делал. О том же, кто бандит, тихо собирал информацию и ночью, в два-три часа, приходил к ним в дома и здоровался за руку: «Салам, алейкум!» И после такого визита этот бандит никогда бы нигде не появлялся. Три-пять подобных мероприятий — и все бы все поняли. Ведь именно так было, когда НКВД работал: тук-тук-тук — и не вернулся... Люди это знали и боялись. Время было такое, иначе не было бы порядка.

 

Именно с именем и деятельностью Кадырова, которого иначе как «предателем» не называют, связана в Чечне и новая волна падения уважения чеченцев к собственному муфтияту, и без того не окрепшему, не успевшему окрепнуть. Весьма прохладны чеченцы и к муфтию Шамаеву, которого Кадыров сейчас протащил на этот пост. Как правило, свое отношение к Шамаеву они выражают просто: «И этот продался, и тот не защищает свой народ перед генералитетом и Путиным».

Чеченцы ценят тех, кто действительно мудр и мужественен. Если он еще и мулла — хорошо, но если нет — тоже неплохо. Скорее, важна вирдовая принадлежность. А с религиозным экстремизмом в своих рядах — с ваххабизмом (их называют тут «бородачами») — чеченцы также борются тейповыми или вирдовыми силами. «Бородачи» очень непопулярны. И ошибочно полагать, что ваххабиты имеют в Чечне какой-то серьезный вес и играют какую-то роль. Их роль и влияние скорее сводятся к оружию, которое у них есть, — их боятся. Как и федералов — другой фланг устрашения чеченцев, — которые также делают ставку только на силу. То есть на покорение. Что в принципе невозможно, как показала история.

 

 

СМЕРТНАЯ КАЗНЬ ДЛЯ ЖУРНАЛИСТОВ

 

Муса Мурадов — чеченская элита, главный редактор единственной независимой чеченской газеты «Грозненский рабочий», прекрасно образованный и бесстрашный человек, прошедший первую и вторую войны. Если начать считать заслуги кого-либо перед чеченским народом, то Муса уже имел бы памятник при жизни.

Но вот в начале осени 2001 года вместо памятника Муса получил анонимную листовку, из которой следовало, что он, а также вся мужская часть коллектива газеты (Кушалиев Абуезид, Муцураев Алхазур, Турпалов Лема) решением «Верховного Шариатского Суда и Общего командования ВВМШМ», Шуры, надо думать (Шура — высший религиозно-военный орган у боевиков, о котором говорят: «Это Басаев. Один Басаев, и все»), обязаны покаяться в сотрудничестве «с оккупационными властями» и получении «денежных подачек» от «иудея Сороса». В противном случае — казнь. Приведение приговора в исполнение возлагается «на амиров и судей района».

Это значит, где бы Муса ни появился, его везде убьют...

Муса бросил все и повез семью в Москву... Мы встретились, и он спросил: «Как ты думаешь, что делать дальше?» Мы оба понимали: угрозы не опереточные.

«Грозненский рабочий» никогда — ни в масхадовские, ни в военные времена — надолго не прерывал своего выхода. А также никогда не желал быть «под кем-то»: газете неоднократно предлагали так называемое «спонсорство» все участники чеченского конфликта (и федеральная сторона, и масхадовская), но Мурадов всякий раз отказывался. В предложенных обстоятельствах работы — война, игры спецслужб — Муса нашел лучший способ газетного выживания. Он не взял деньги ни у одной из противоборствующих сторон (хотя это был самый простой выход из положения), а подал заявку на получение фанта в Фонде Сороса, прошел там сложнейшую систему отбора и получил-таки средства на издание газеты от того, кто никаких политических требований ему не выдвигает.

Я не поклонница Сороса и не политическая его сторонница, но, если фонд его имени позволяет журналисту быть независимым в условиях войны, вижу в этом исключительно положительные стороны.

Начиная с лета штаб боевиков — как бы последние ни пыжились — это виртуальная система, а их «Сопротивление» возникает как реальное лишь когда это требуется делу продолжения войны. «Поговорить» же с этим «Сопротивлением» можно, используя «Кавказ-центр» — спецсайт в Интернете. Именно через этот сайт мир, как правило, узнает, что думает Аслан Масхадов о происходящем на его родине. Часто эти мысли выглядят неубедительными и исключительно пропагандистскими, что и дает основания утверждать: «Кавказ-центр» — это Ястржембский наоборот.

Вот туда-то я и обратилась за разъяснениями относительно угроз, полученных «Грозненским рабочим». Сайт откликнулся быстро, представившись главным редактором Юсуфом Ибрагимом, и сообщил, что «пока у нас нет никакой информации», хотя «решения шариатского суда в таких случаях обычно передаются нам очень быстро, и мы склонны считать, что эту дезу запустило ГБ, в связи с чем мы считаем, что жизнь Мусы Мурадова под угрозой. Его могут убить русские спецслужбы, чтобы кричать на весь свет о том, что моджахеды убивают журналистов...»

Оказался не в курсе и Мовлади Удугов, «папа» «Кавказ-центра», давным-давно сбежавший из Чечни, но делающий вид, что вроде бы поддерживает постоянные контакты с Шурой и ее командирами...

Общие слова, как известно, — лакомство спецпропагандистов. И я стала настаивать: сообщите, кто персонально является сейчас главой Верховного шариатского суда? И значит, способен подтвердить или опровергнуть «мурадовское» постановление. Как зовут того районного амира (Муса родом из Грозненского сельского района, ранее амиром там был полевой командир Бараев), который будет приводить в исполнение приговор, если таковой действительно имеется?

Ответом сайта стало долгое глубокое молчание. Так я и предполагала: потому что нет главы Верховного шариатского суда, нет и районного амира, кроме погибшего Бараева. Не объявил свою точку зрения на «приговор» и Аслан Масхадов. Его пыталась отыскать и я, и сам Муса Мурадов — журналист, которому Масхадов, между прочим, крайне обязан, поскольку на протяжении долгих месяцев лишь усилиями Мусы мир узнавал, что думает Масхадов по тому или иному поводу.

Далее я обратилась в ФСБ — к другой стороне. У нас ведь на ФСБ возложена обязанность по руководству так называемой «антитеррористической» операцией. К тому же они и есть те самые спецслужбы, в зоне интересов которых, если быть формальными, на первом месте — защита конституционных прав граждан, а главное из этих прав — жизнь.

ФСБ отделалась невнятным бормотанием: «Это боевики». А по сути — тем же молчанием в отношении «дела Мурадова и журналистов «Грозненского рабочего», что и «Кавказ-центр», и виртуальный Масхадов...

Наступила тишина... Значит, жди беды. Этому научила нынешняя война. Мурадов и «Грозненский рабочий», действительно, — кость в горле всем участникам конфликта. По принципу: не служит никому и поэтому враг. А листовка? Это знак, сигнал: мы тебе оставим жизнь, только если ты будешь «под кем-то», останешься сам по себе — умрешь. Вот настоящий приговор, вынесенный Мурадову и еще трем журналистам в стране, где продолжает утверждаться такая «демократия», когда абсолютно никому не нужна независимая журналистика, и проще уничтожить и списать на конкурирующую спецслужбу, чем смириться с существованием.

Кто же хотел убрать Мусу и трех его товарищей? Ответ очевиден: те, кто мечтает о продолжении войны. И неважно, какие у этих господ имена: Иван Петров из

 

ФСБ или Шамиль Басаев из Шуры, главное — такое у них совместное спецмероприятие.

Это — двойное предательство. В полном соответствии с жанром, утверждающимся в российском обществе в связи с предыдущей профессией ныне избранного президента. Если в ельцинские времена мы жили от одной его болезни до другой, то теперь существуем от одного спецмероприятия до другого. Завершилось спецмероприятие по уничтожению Виктора Попкова, независимого журналиста и правозащитника, смертельно раненного в Чечне и впоследствии скончавшегося, — началось спецмероприятие по уничтожению Мурадова. Когда ни одна из сторон чеченского конфликта не может действовать единолично, не будучи поддержана другой, якобы ей противостоящей.

Напоследок о чеченском гражданском обществе. Где они, просто чеченцы? В первую голову заинтересованные, чтобы Муса Мурадов и его коллеги — люди уникальные для этого общества — были живы и работали? Быть может, они завалили письмами протеста и возмущения все столичные газеты, администрацию президента, ФСБ, МВД, Генпрокуратуру, Басаева, Масхадова и «Кавказ-центр»?

Ничего подобного. И не в первый, между прочим, раз чеченцы отсиживаются. Включая тех, кто пользовался помощью «Грозненского рабочего» не раз и не два. Ради которых и работал Мурадов.

 

Разгром спецслужбам удался. Спустя полгода после описываемых событий «Грозненский рабочий» перекочевал в область мифов. Муса не выезжает из Москвы, которую не любит. Угрозы превратились в нескончаемый поток, и защитить его некому. Мужчины-журналисты из редакции разбежались — кто куда, спасая жизни. Свои и семей.

Газету — изредка, с огромным трудом — выпускают героические чеченские женщины-журналисты, вынесшие эту войну на своих плечах. Чеченские женщины не боятся ничего? Так часто спрашивают, в том числе и военные, грабящие этих женщин, издевающиеся над ними, насилующие их. Да, чеченские женщины ничего не боятся. Потому что боятся всего.

 

 

СОЛДАТСКОЕ ПИСЬМО

 

«Я был призван в Вооруженные силы РФ. Мое место службы — часть № 45935, ремонтно-артиллерийские войска. Принял присягу 8 июня 2000 года. 27 ноября был переведен в 5-ю батарею на должность слесаря-сантехника. Работать приходилось днем и ночью, а материалов и средств не было, приходилось иной раз приносить свой инструмент и материал. Из-за плохого снабжения мы работали медленно, и начальство нас пугало, что отправит в войска. А отправляют в войска у нас в 5-й — только в Ханкалу.

Но в принципе служить было можно, пока не произошел такой случай. Нашему старшему сантехнику захотелось легких денег, и он втайне от нас сделал отверстие из нашей мастерской на вещевой склад. Таскал оттуда вещи и продавал. Отверстие он тщательно замаскировал, и мы узнали о нем, когда нашли в мастерской пару военных ботинок и форму. Он сказал, чтобы мы никому не говорили про этот лаз и сами туда не лезли. Нам ничего и не оставалось, как молчать, так как старший сантехник был старше нас по сроку службы на полгода. А с фазанами лучше не шутить. И еще он сказал: если найдут отверстие, сядем вместе...

И отверстие нашли. Мы с Серегой как раз находились в мастерской. К нам туда пришли завскладом пр. Филипов, нач. вещевой службы к-н Голод и м-р Чудинов. Капитан Голод по очереди заводил нас в мастерскую, где дюймовой трубой вышибал признание — кто, когда и сколько вынес одежды. Но так как я не знал, сколько, когда и чего, а выдавать Инякова (ст. сантехника) я боялся — сказал, что об отверстии ничего не знаю. К-н Голод бил меня по мягким местам, после чего вывел из каптерки и пригласил туда моего товарища Сергея Большакова. С ним, как я понял, он проводил такую же беседу, как и со мной: я слышал крики Сергея. Затем побеседовали с Иняковым.

После всего этого нас троих повели в воспитательный отдел на допрос к к-ну Сизову. Первого — сантехника Инякова. К-н Голод взял с собой лом и гирю. Зачем — мы с Большаковым не знали. Потом Инякова выпустили и позвали Большакова. Пока его там пытали, я узнал, зачем лом и гиря. Так как я стал задыхаться и меня трясло, я пошел в санчасть. Там мне дали успокоительное. Но за мной пришел к-н Голод и силой вытащил меня оттуда.

Привел он меня в кабинет к-на Сизова. Посадили на кресло. На столе у Сизова лежал шприц и какая-то ампула. К-н Сизов предложил мне сразу сознаться, но сознаваться мне было не в чем. Тогда они застегнули мне руки наручниками, под ногами и руками просунули лом. И пошли курить... Когда я висел, я стал чувствовать, что задыхаюсь, и позвал на помощь. В глазах побелело, и я очнулся на полу. Меня трясло, как эпилептика. И меня отправили в санчасть.

В санчасти я пробыл до вечера, когда меня вызвал в штаб полковник Черков. Он сказал, что Иняков признался и надо написать, какую роль играл в этом деле я. Пока я писал, к-н Голод пару раз ударил меня ногой, чтобы ускорить процесс. После этого нас отвели в казарму, где мы ночевали с пристегнутыми к кровати наручниками.

Наутро мы вышли на развод и на работу. Затем на общем собрании в клубе майор Горадецкий предъявил нам иск на сумму 9000 рублей и сказал, что, если мы ее не выплатим, нас посадят и чтобы наши родители приехали 11 марта для решения этой проблемы. Иняков послал телеграмму, а я позвонил домой. Отец приехал 8 марта, поговорил с замполитом, комбатом и к-ном Голодом. К-н Голод сказал, что надо поговорить с м-ром Тягуновым и чтобы отец обязательно приехал 11 марта.

Вечером 9-го я с Большаковым прочищал канализацию, и подошел Голод. Он сказал, что мой отец — ... (мат. — А.П.), потому что не хочет платить деньги (деньги, которых у него нет), и сказал, чтобы я нырнул в колодец, полный фекалий. Я сказал, что не буду. Тогда он приказал напиться из него. Я сказал — не буду. Но он сказал: умойся этой водой, или я тебя утоплю. Когда я отказался, он побежал за мной, сбил с ног и, пиная, потащил к колодцу. Засунул в фекалии в том, в чем я был, и, удовлетворенный, пошел дальше, пообещав, что меня ... (мат. — А.П.) Когда я пришел в казарму, меня уже ждали. Я зашел в туалет, чтобы умыться, и ко мне подошел подвыпивший солдат — с-т Бородинов. Он избивал меня, приговаривая, что мы с Большаковым хотим остаться чистыми. Я сидел на полу в туалете весь в крови, когда вошел к-н Голод. Он сказал Бородинову, чтобы тот оставил меня в покое и что он сильно меня разукрасил — полно следов. Я сразу понял, что к-н Голод специально натравил на меня сержанта, т.к. с с-том Бородиновым был в хороших отношениях. Как я думаю, он и напоил его.

11-го приехали родители Большакова и мой отец. Им сказали, что мы должны оплатить стоимость украденных вещей или нас отдадут под суд и посадят по 158-й статье за соучастие (сокрытие). А про то, что случилось за эти два дня со мной, даже не заикнулись.

Отложили дело до приезда матери Инякова. Но она все не ехала. Угрозы со стороны Голода были постоянны. Я случайно узнал, что он просил сержантов учебных батарей нас избивать. Отношения в части совсем ухудшились. Жить и находиться там стало невозможным. 19.03.2001».

В апреле 2001-го, в «искупление своих грехов», солдат оказался-таки в Чечне. И вскоре погиб. А уехал он туда в сопровождении того самого Голода.

Голод, как вы догадались, выжил...

Причина гибели солдата так и осталась тайной.

 

 

РОССИЙСКИЕ ГЕРОИ «ДСП»

 

Суть правящего режима страны — в том, кого она назначает героем. Что надо в жизни сделать, дабы быть оцененным на самом высоком уровне?

Идеология наградного дела в государстве — что-то вроде теста на беременность. Беременность патриотизмом. Истинный он на том самом «верху», который раздает ордена и медали? Или только ДСП — «Для служебного пользования»...

Как ни странно, это далеко не последний вопрос — хоть мы уже на седьмом году войны, идущей на Северном Кавказе, и на третьем от начала второй чеченской кампании. Кто такие «чеченские» герои? И отсюда — что мы хотим в Чечне? Что там делаем? Что творим? Какова цель? Кого за что награждаем? А значит, к чему призываем.

 

Там

 

Чай давно остыл. Мы пьем его в буфете ингушского аэропорта «Магас», и мне стыдно смотреть в глаза полковнику Магомеду Яндиеву — сотруднику МВД Ингушетии. Мне стыдно уже третий год подряд.

Когда в декабре 1999 года, во время жесточайшего штурма Грозного и в результате преступного головотяпства российского чиновничества, заседающего в Москве, кому-то надо было обязательно рисковать своей жизнью ради спасения 89 стариков из Грозненского дома престарелых, забытых под бомбами, и не было желающих бегать под обстрелами ради них — полковник Яндиев, единственный из всех, из сотен российских полковников и генералов, скопившихся тогда на окологрозненском пятачке, сказал: «Да, согласен». И с шестью своими офицерами, лично попросив их об этом, трое суток полз — а это был единственный возможный путь — по грозненским улицам до микрорайона Катаяма и улицы Бородина, где продолжали погибать одинокие и голодные старики, находившиеся на попечении государства, забывшего о своем попечении.

Тогда Яндиев вытащил из Грозного всех стариков. И потери оказались минимальны: в дороге умерла лишь одна бабушка — ее сердце не выдержало. Зато остальных, как если бы это были его мать и отец, полковник спас от пуль и снарядов, летящих с обеих обезумевших воюющих сторон.

— Они мне пишут письма к праздникам. До сих пор. Я не помню их имен. А они помнят. И пишут, — очень-очень тихо говорит Магомед. Да я, собственно, тащу из него эти слова. Иначе он бы вообще молчал. — Это и есть «спасибо». Лучшая благодарность, — настаивает Магомед, продолжая размешивать давным-давно размешанный сахар в остывшем стакане. — Мне другой и не надо.

А вот мне — надо. Я гражданин и поэтому желаю знать: почему за совершенный подвиг, за истинное мужество, проявленное при спасении 89 жизней граждан страны, полковник до сих пор не получил звание Героя России, к которому был представлен еще в начале 2000 года? Что нужно сделать в нашей стране — такой, какая она есть теперь, чтобы не просто быть героем, но и официально им считаться?

 

 

Здесь

 

Путь к ответам на эти вопросы оказался противен. Словеса высокопоставленных офицеров, ответственных в столице нашей Родины за продвижение бумаг все выше и выше, на подпись президенту, — свелись к двум аргументам против кандидатуры полковника Яндиева в качестве «Героя».

Во-первых, он — из «этих». Перевожу с московского на нормальный. Это значит: Яндиев — ингуш, а ингушам большого доверия нет, как и чеченцам, находящимся на службе. Яндиев, говорили мне, — «почти что чеченец», и «кто там знает, что точно было тогда в Грозном, может, он договаривался с боевиками».

А если и договаривался? Ради 89 жизней?

Но есть еще и во-вторых, и этот аргумент касается не только вайнахов. Оказывается, «Героя» у нас положено давать в том случае, если имярек «убил кого-то из бандитов».

— А если спас?

— Это не совсем то.

— Так за спасение дают?

— Кто же признает, что «не дают»?

Увы, дала слово, что не укажу, сохраню в тайне фамилии тех, кто согласился объяснить то ли подноготную эту, то ли преисподнюю. Да, собственно, они, эти люди — хоть и с большими звездами на погонах, и с орденами на груди — но, по большому счету, «шестерки», исполнители высшей воли. Они просто отлично знают, какие документы президент не подпишет.

Итак, Путин не подпишет за спасение. Деталь, думаете? Отнюдь. Мы все наблюдаем, как из государственного пользования все более выметается милосердие в качестве системы внутригосударственных взаимоотношений. Власть старается исходить из жестокости по отношению к своим гражданам. В чести — поощрение уничтожения. Логика убийства ради — вот логика, понятная власти и пропагандируемая ею. Ведь вот что вышло: надо убить, чтобы стать героем.

Это — идеология стиля «Путин-модерн». Когда с «господами» не получилось — и «товарищи» вернулись. Которые, как мы знаем, никогда не забывают о себе. Вот и получилось: в конце седьмого года войны и на третьем году второй кампании Чечня представляет из себя настоящую кормушку и дойную корову. Здесь куются быстрые военные карьеры, здесь выписываются длинные наградные листы, здесь раздаются внеочередные звания и чины. И главное — вовремя убить кого-то из чеченцев и предъявить труп в нужном месте и в нужное время.

И вот напротив меня сидит Магомед Яндиев. Обыкновенный герой ненормальной страны. Он никого не грабил, не насиловал, не засовывал за пазуху камуфляжа трофейное женское белье. Он спасал.

Поэтому-то и не генерал. И «геройские» его документы тлеют за ненадобностью в московских сейфах.

А сколько генералов? И «Героев»?

 

 

Недоуменное послесловие

 

Я позвонила в Информационное управление администрации президента РФ (начальник управления — Игорь Поршнев, а вообще-то, это то самое ведомство, которое более известно как ведомство Сергея Ястржембского — помощника президента Путина, ответственного «за информационное обеспечение антитеррористической операции»). У меня было два совсем простых вопроса. Первый: сколько военнослужащих получили государственные награды за участие во второй чеченской войне? И второй: сколько из них — Герои России?

Из Информационного управления меня переслали в Управление по государственным наградам той же администрации Путина (начальник — Нина Сивова).

— Такие цифры — гостайна, — уверяли секретари-референты по ходу дела, категорически отвергая любую возможность разговора с первыми лицами своих управлений. — Разглашению не подлежат.

— Но это же абсурд! — возражала я.

Наконец в ведомстве Ястржембского, ответственном за формирование «правильного образа войны», смилостивились и хотя бы согласились «рассмотреть официальный запрос на эту тему», правда, тоже без всяких гарантий положительного ответа (двух цифр!) и сроков рассмотрения (ответ так и не пришел!).

Вскоре состоялся разговор и с Ниной Сивовой (Наградное управление). И она подтвердила:

— Действительно, такая информация у нас — ДСП.

Для незнающих: ДСП — значит, «для служебного пользования». Быть может, кто-то помнит этот термин советских времен. Куда ни плюнь, там было ДСП.

— Почему же Герои России и остальные награжденные — в ДСП? Странно... — допытывалась я у Нины Алексеевны.

— Почему? В целях безопасности лиц, получивших эти награды, — последовал очередной неадекватный ответ.

— Но ведь я не прошу фамилий?

— Позвоните...

— Опять — завтра?

— Да, завтра. Может...

Нет, не может. Страна, в которой число героев является информацией для служебного пользования чиновников, раздающих эти награды, а настоящие герои «Героев» не получают, — уже ничего не сможет. Она проиграет все войны. Потому что она — всегда не там. И не с теми.

 

 

СМЕРТЬ ОТ СВОИХ

 

«Одно огнестрельное сквозное ранение головы и шеи», — написал в официальном отчете об очередном произведенном им солдатском вскрытии судмедэксперт 632-й военной судмедлаборатории Северо-Кавказского военного округа майор Игорь Матюхов. И добавил: «Острая массивная кровопотеря. Разрыв левой сонной артерии». Это уже о причинах смерти вследствие «одного огнестрельного ранения», имевшего место быть 5 февраля 2001 года в Ханкале. Указал судмедэксперт Матюхов и место, где произошла смертельная для солдата Данилы Выпова «травма»: «дислокация отдельного подразделения, в/ч 20004».

 

Итак, Ханкала, святая святых воюющего на Северном Кавказе генералитета, главная военная база, где расположен Объединенный штаб группировки. Та самая Ханкала, которая охраняется в несколько кругов и по всем периметрам «колючками», сетями блокпостов, минных полей и пр. и пр. Спрашивается: какие тут, внутри, могут быть фугасы?

Дело в том, что семье Данилы, не дожившего даже до своего 20-летия, из той самой в/ч 20004 (Министерство обороны, Камышинский полк) сообщат совсем другие вещи. А именно: что их сын и брат подорвался на фугасе, что его тело разнесло на кусочки и надо хоронить в запаянном гробу.

Более того, когда старшие Данилины братья потребовали ясности и один из них поехал в военный морг в Ростов-на-Дону, то сам увидел под нижней губой явное входное отверстие от пули! Но никак не от фугасного осколка. И никакого разорванного в клочья тела! 20 февраля братья Данилы Выпова, живущие в Санкт-Петербурге, написали соответствующие заявления в Главную военную прокуратуру, в военную прокуратуру Санкт-Петербургского гарнизона, командованию Ленинградского военного округа, в военную прокуратуру Чечни, расположенную в Ханкале, а также рассказали обо всем случившемся сотрудникам правозащитной организации «Солдатские матери Санкт-Петербурга».

И что? Да ничего! Молчание. Тело Данилы перевезли в Санкт-Петербург... Генералы наложили запрет на проведение независимой гражданской судмедэкспертизы, с которой семья связывала надежды на выяснение обстоятельств гибели Данилы. Чтобы никто никогда не мог сказать, что Данилу застрелили «свои».

22 февраля, когда тело погибшего рядового Выпова перевозили из военного морга в Ростове-на-Дону в военный морг Санкт-Петербурга, я летела вертолетом из расположения 119-го парашютно-десантного полка, что в Веденском районе Чечни, в Ханкалу, на ту самую военную базу. На полу вертолетного чрева лежало укутанное в защитный саван тело очередного погибшего на чеченской войне солдатика. Этим утром его смертельно ранило в полку, и он скончался за несколько минут до взлета вертолета.

Солдатик был 82-го года рождения и родом из Челябинска — наши пути пересеклись совсем случайно. И также случайно я могла своими глазами видеть, как офицер ФСБ вместе с начальником штаба 119-го полка немыслимыми воплями приказывают солдатам, принесшим тело этого очередного скончавшегося от «огнестрельного ранения», «выплюнуть» из своих автоматов пули на экспертизу... Так бывает всегда, когда военнослужащих подозревают в том, что это они застрелили своего товарища...

Процедура «выплевывания» пуль удивила только меня, хотя рядом со мной стояло два десятка офицеров... Они выглядели привыкшими ко всему.

В Чечне творится невообразимое. Армейский разбой. Свои — своих. И правды не найти...

И у американцев, которых мы проклинаем что есть мочи, случается, что из своего же самолета во время учений снаряд падает прямиком на территорию своей же военной базы. Но об этом тут же кричит весь мир, и скорбят генералы, и президент США узнает о трагедии, и при первой же публичной возможности чтит память погибших солдат и офицеров минутой молчания, и требует расследования, и все это становится предметом гласности по всему свету...

У нас все по-другому. Солдаты гибнут. Из их тел достают пули, выпущенные сослуживцами. Зачем? Чтобы эти пули больше никто не увидел. Потом военное командование занимается тем, что и эти пули, и эти тела скрывает от родственников, желая похоронить солдат тайно, вместе с причинами их гибели. Если же позже общество все-таки и узнает о некоторых деталях, то совершенно случайно. Впрочем, даже если какая-то правда куда-то просачивается, за этим не следует ничего. Ни первополосных теле- и газетных новостей. Ни разбирательств. Семьям гарантирован информационный вакуум. Обществу на все наплевать. Президент как ни в чем не бывало — он же не американский президент — катается на лыжах в чудном сибирском местечке. Дума даже и не подумает приподнять свои откормленные мослы над мягкими парламентскими креслами — в память об очередном солдате, погибшем в Чечне от своих. Правительство не обнажит головы — и продолжит делить между собой бюджетные деньги, ничуть не беспокоясь, что одного их месячного финансового вливания в Чечню на «проведение боевых операций» вполне достаточно, чтобы эту разрушенную Чечню восстановить... Генеральный штаб привычным движением припудрит свои еженедельные данные о потерях на Северном Кавказе. Ястржембский съездит на Запад и расскажет о зверствах боевиков... Тупик. Страна окончательно разучилась краснеть и испытывать какие-либо неудобства перед матерями, чьи сыновья вернулись из Чечни в цинковых гробах. Забыв, что такую страну победить очень просто.

Что остается добавить? Что ребенком мама поменяла Даниле Выпову Родину — мальчик родился и вырос в Узбекистане, но в связи с невозможностью дальнейшего проживания русских в городке Ширин Сырдарьинской области семья перебралась на историческую Родину. В Волгограде Данила превратился в юношу, и его взяли защищать эту новую Родину. Остальное вы уже знаете.

 

 

В МОЖАЙСКЕ ТЯЖЕЛО С ПАТРОНАМИ

 

Рядовой в/ч 63354 Алеша Кленин ушел в армию осенью 99-го и оказался среди тех, кого первыми и необстрелянными, в октябре уже, отправляли прямиком в бой — в Дагестан и Чечню.

Алеша успел написать оттуда домой всего несколько строчек, а потом был «забыт» отцами-командирами на глухой горной дороге рядом с поломанной бронемашиной — и с абсолютно предсказуемым результатом. С февраля 2000 года никто не видел солдата Кленина — он пропал без вести, исчез...

Передо мной — свидетельство о смерти № 1151 на имя Кленина Алексея Владимировича. Дата выдачи — 10 сентября 2001 года. Спустя 19 месяцев, как Алешин дедушка, житель подмосковного Можайска Владимир Алексеевич Шурупов, начал свой мученический путь по отечественному бюрократическому аду, желая лишь одного — ответа на простой вопрос: где же внук? Тот, которого он отдал живым и здоровым в систему, именуемую армией.

Эти 19 месяцев вместили все, что можно себе вообразить в родном Отечестве. Тонны отправленных писем и жалоб — во все военные и гражданские прокуратуры, включая две главные (Генеральную и Главную военную), во все мыслимые государственные организации, вплоть до администрации президента.

Ответом был издевательский маразм. Оказалось, никто на всем свете не хватился пропавшего солдата, кроме его дедушки. Несколько месяцев воинская часть исправно получала довольствие и обмундирование на него, рядовой продолжал числиться в списках, и все было так, будто он стоит в общем строю на ежеутренней и ежевечерней поверках...

 

Только после дедушкиных обращений, подкрепленных проверками Главной военной прокуратуры и администрации президента, военно-бюрократическая машина страны хоть как-то, со скрипом, недовольством и злопыхательством — но сдвинулась с мертвой точки.

Похороны останков, присланных Владимиру Алексеевичу Шурупову как косточки внука, состоялись 11 сентября — в день американских взрывов. Труп был не тот, который уже однажды показывали дедушке в 124-й военной судмедлаборатории в Ростове-на-Дону, на опознании... Тогда в черепе было одно пулевое отверстие, теперь дедушка обнаружил два...

— И что вы решили? Требовать повторной экспертизы?

— Нет, — ответил. — Что уж требовать... Не могу. Не хочу. Похоронил как Алешку.

И заплакал — тихо, беззвучно, без надежд.

— Вот и все, — добавил. — Я смирился. Больше не могу.

 

Очень часто приходится встречаться с родными тех, кто погиб на нынешней кавказской войне, — чеченцев, русских, украинцев; солдат, офицеров; детей, взрослых. Целая армия осиротевших — и это только те, кого видела я. У них у всех одинаковые глаза, как сейчас у Владимира Алексеевича — убитые не просто безысходностью, что близкий человек никогда не вернется домой, но и абсолютным неверием, что государство, в котором они живут, способно на что-то доброе в отношении своих граждан...

 

Дедушка продолжает:

— Конечно, поймите... Я думал, что все будет по-военному, красиво. Военкомат оркестр пришлет, роту почетного караула, салют дадут над свежей могилой... Ничего не оказалось. Мне объяснили, что патроны полагаются только погибшим офицерам, оркестр — тоже. Солдатам — нет.

 

Не люди мы. Пока. Не 21-й век у нас на дворе. Пока. Как только хватит нам не только орденов для генералов, но и холостых патронов с оркестрами на каждого без исключения погибшего солдатика — тогда и прорвемся в цивилизованные.

  

Следующая глава >>>