Вся библиотека >>>

Оглавление раздела >>>

 


князь серебряный

Русская классическая литература

Алексей Константинович

Толстой


 

 

      Князь Серебряный

 

 

Глава 5. Встреча

 

 

     Проезжая верхом  по  берегу Москвы-реки,  можно  было  поверх частокола

видеть весь сад Морозова.

     Цветущие липы осеняли светлый пруд,  доставлявший боярину в постные дни

обильную пищу.  Далее  зеленели яблони,  вишни и  сливы.  В  некошеной траве

пролегали узенькие дорожки.  День  был  жаркий.  Над  алыми цветами пахучего

шиповника кружились золотые жуки;  в  липах жужжали пчелы;  в  траве трещали

кузнечики;  из-за  кустов  красной  смородины большие подсолнечники подымали

широкие головы и, казалось, нежились на полуденном солнце.

     Боярин Морозов уже  с  час  как  отдыхал в  своей опочивальне.  Елена с

сенными девушками сидела под липами на дерновой скамье,  у самого частокола.

На  ней был голубой аксамитный летник{48} с  яхонтовыми пуговицами.  Широкие

кисейные рукава,  собранные в  мелкие складки,  перехватывались повыше локтя

алмазными запястьями,  или зарукавниками.  Такие же  серьги висели по  самые

плечи;  голову  покрывал кокошник{49} с  жемчужными наклонами,  а  сафьянные

сапожки блестели золотою нашивкой.

     Елена казалась весела. Она смеялась и шутила с девушками.

     - Боярыня,  -  сказала одна из них, - примерь еще вот эти запястья, они

повиднее.

     - Будет с меня примерять,  девушки,  - отвечала ласково Елена, - вот уж

битый час вы меня наряжаете да укручиваете, будет с меня!

     - Вот еще только монисто надень!  Как наденешь монисто,  будешь,  право

слово, ни дать ни взять, святая икона в окладе!

     - Полно, Пашенька, стыдно грех такой говорить!

     - Ну,  коли не  хочешь наряжаться,  боярыня,  так не  поиграть ли нам в

горелки  или  в  камешки?  Не  хочешь  ли  рыбку  покормить или  на  качелях

покачаться? Или уж не спеть ли тебе чего?

     - Спой мне,  Пашенька,  спой мне ту песню,  что ты намедни пела, как вы

ягоды собирали!

     - И,  боярыня,  лапушка ты моя, что ж в той песне веселого! То грустная

песня, не праздничная.

     - Нужды нет; мне хочется ее послушать, спой мне, Пашенька.

     - Изволь, боярыня, коли твоя такая воля, спою; только ты после не пеняй

на меня, если неравно тебе сгрустнется! Нуте ж, подруженьки, подтягивайте!

     Девушки уселись в кружок, и Пашенька затянула жалобным голосом:

 

                Ах, кабы на цветы да не морозы,

                И зимой бы цветы расцветали;

                Ах, кабы на меня да не кручина,

                Ни о чем бы я не тужила,

                Не сидела б я, подпершися,

                Не глядела бы я во чисто поле...

                . . . . . . . . . . . . . . . . .

                Я по сеням шла, по новым шла,

                Подняла шубку соболиную,

                Чтоб моя шубка не прошумела,

                Чтоб мои пуговки не прозвякнули,

                Не услышал бы свекор-батюшка,

                Не сказал бы своему сыну,

                Своему сыну, моему мужу!

 

     Пашенька посмотрела на боярыню. Две слезы катились из очей ее.

     - Ах,  я глупенькая! - сказала Пашенька, - чего я наделала. Вот на свою

голову  послушалась  боярыни!  Да  и  можно  ли,  боярыня,  на  такие  песни

набиваться!

     - Охота ж тебе и знать их!  - подхватила Дуняша, быстроглазая девушка с

черными бровями.  -  Вот я так спою песню,  не твоей чета,  смотри,  коли не

развеселю боярыню!

     И,  вскочив на  ноги,  Дуняша уперла одну  руку в  бок,  другую подняла

кверху, перегнулась на сторону и, плавно подвигаясь, запела:

 

                Пантелей государь ходит по двору,

                Кузмич гуляет по широкому,

                Кунья на нем шуба до земли,

                Соболья на нем шапка до верху,

                Божья на нем милость до веку.

                Сужена-то смотрит из-под пологу,

                Бояре-то смотрят из города,

                Боярыни-то смотрят из терема,

                Бояре-то молвят: чей-то такой?

                Боярыни молвят: чей-то господин?

                А сужена молвит: мой дорогой!

 

     Кончила Дуняша и  сама засмеялась.  Но  Елене стало еще  грустнее.  Она

крепилась, крепилась, закрыла лицо руками и зарыдала.

     - Вот тебе и песня! - сказала Пашенька. - Что нам теперь делать! Увидит

Дружина Андреич заплаканные глазки боярыни,  на нас же осердится:  не умеете

вы, дескать, глупые, и занять ее!

     - Девушки,  душечки! - сказала вдруг Елена, бросаясь на шею Пашеньке, -

пособите порыдать, помогите поплакать!

     - Да что с тобой сталось, боярыня? С чего ты вдруг раскручинилась?

     - Не вдруг,  девушки!  Мне с самого утра грустно. Как начали к заутрене

звонить да увидела я  из светлицы,  как народ божий весело спешит в церковь,

так,  девушки,  мне стало тяжело... и теперь еще сердце надрывается... а тут

еще день выпал такой светлый,  такой солнечный, да еще все эти уборы, что вы

на  меня  надели...  скиньте с  меня  запястья,  девушки,  скиньте кокошник,

заплетите мне косу по-вашему, по-девичьи!

     - Что  ты,  боярыня,  грех какой!  Заплесть тебе косу по-девичьи!  Боже

сохрани! Да неравно узнает Дружина Андреич!

     - Не узнает, девушки! Я опять кокошник надену!

     - Нет, боярыня, грешно! Власть твоя, а мы этого на душу не возьмем!

     "Неужели, - подумала Елена, - грешно и вспоминать о прошлом!"

     - Так и быть,  - сказала она, - не сниму кокошник, только подойди сюда,

моя Пашенька, я тебе заплету косу, как, бывало, мне заплетали.

     Пашенька,  краснея от  удовольствия,  стала  на  колени перед боярыней.

Елена  распустила ей  волосы,  разделила  их  на  равные  делянки  и  начала

заплетать широкую русую косу  в  девяносто прядей.  Много требовалось на  то

умения.  Надо  было плесть как  можно слабее,  чтобы коса,  подобно решетке,

закрывала весь  затылок и  потом  падала вдоль спины,  суживаясь неприметно.

Елена прилежно принялась за дело. Перекладывая пряди, она искусно перевивала

их жемчужными нитками.

     Наконец коса  поспела.  Боярыня ввязала в  кончик  треугольный косник и

насадила на него дорогие перстни.

     - Готово, Пашенька, - сказала она, радуясь своей работе. - Встань-ка да

пройдись передо мною. Ну, смотрите, девушки, не правда ли, эта коса красивее

кокошника!

     - Все в свою пору, боярыня, - отвечали, смеясь, девушки, - а вот Дуняша

не прочь бы и от кокошника!

     - Полноте вы,  пересмешницы!  - отвечала Дуняша. - Мне бы хотя век косы

не  расплетать!  А  вот  знаю  я  таких,  что  глаз  не  сводят с  боярского

ключника{51}!

     Девушки залились звонким смехом,  а иные смешались и покраснели. Видно,

ключник был в самом деле молодец.

     - Нагнись,  Пашенька,  -  сказала боярыня,  - я тебе повяжу еще ленту с

поднизами...  Девушки,  да ведь сегодня Ивана Купала, сегодня и русалки косы

заплетают!

     - Не сегодня, боярыня, а в семик и троицын день заплетают русалки косы.

На  Ивана Купала они  бегают с  распущенными волосами и  отманивают людей от

папоротника, чтобы кто не сорвал его цвета.

     - Бог с ними,  -  сказала Пашенька, - мало ли что бывает в Иванов день,

не приведи бог увидеть!

     - А ты боишься русалок, Пашенька?

     - Как их не бояться!  Сегодня и  в лес ходить страшно,  все равно что в

троицын день или  на  русальную неделю.  Девушку защекотят,  молодца любовью

иссушат!..

     - Говоришь, а сама не знаешь! - перебила ее другая девушка. - Какие под

Москвой русалки! Здесь их нет и заводу. Вот на Украине, там другое дело, там

русалок гибель.  Сказывают,  не  одного доброго молодца с  ума свели.  Стоит

только раз увидеть русалку,  так до смерти все по ней тосковать будешь; коли

женатый - бросишь жену и детей, коли холостой - забудешь свою ладушку!

     Елена задумалась.

     - Девушки, - сказала она, помолчав, - что, в Литве есть русалки?

     - Там-то их самая родина; что на Украине, что в Литве - то все одно...

     Елена вздохнула.  В эту минуту послышался конский топот,  и белая шапка

Серебряного показалась над частоколом.

     Увидя  мужчину,  Елена  хотела  скрыться,  но,  бросив  еще  взгляд  на

всадника,  она вдруг стала как вкопанная.  Князь также остановил коня. Он не

верил глазам своим.  Тысяча мыслей в одно мгновение втеснились в его голову,

одна другой противореча.  Он видел пред собой Елену, дочь Плещеева-Очина, ту

самую,  которую он любил и  которая клялась ему в любви пять лет тому назад.

Но каким случаем она попала в сад к боярину Морозову?

     Тут только Никита Романович заметил на  голове Елены жемчужный кокошник

и побледнел.

     Она была замужем!

     "Брежу  ли  я?  -  подумал он,  вперив в  нее  неподвижный,  как  будто

испуганный взгляд, - во сне ли это вижу?"

     - Девушки!  -  упрашивала Елена,  -  отойдите,  я позову вас,  отойдите

немного,  оставьте меня одну!  Боже мой, боже мой! Пресвятая богородица! Что

мне делать! Что сказать мне!

     Серебряный между тем оправился.

     - Елена Дмитриевна,  -  произнес он  решительно,  -  отвечай мне единым

словом: ты замужем? Это не обман? Не шутка? Ты точно замужем?

     Елена в отчаянии искала слов и не находила их.

     - Отвечай мне,  Елена  Дмитриевна,  не  морочь  меня  долее,  теперь не

святки!

     - Выслушай меня, Никита Романович, - прошептала Елена.

     Князь задрожал.

     - Нечего мне слушать,  -  сказал он,  -  я  все понял.  Не  трать речей

понапрасну, прости, боярыня!

     И он рванул коня назад.

     - Никита Романыч!  -  вскричала Елена,  - молю тебя Христом и пречистою

его матерью, выслушай меня! Убей меня после, но сперва выслушай!

     Она не в  силах была продолжать;  голос ее замер;  колени опустились на

дерновую скамью; она протянула умоляющие руки к Серебряному.

     Судорога пробегала по всем членам князя,  но жалость зашевелилась в его

сердце. Он остановился.

     Елена,  задыхаясь  от  слез,  стала  рассказывать,  как  преследовал ее

Вяземский,  как наконец царь взялся ее сосватать за своего любимца и как она

в отчаянии отдалась старому Морозову.  Прерывая рассказ свой рыданиями,  она

винилась в невольной измене; говорила, что должна бы скорее наложить на себя

руки, чем выйти за другого, и проклинала свое малодушие.

     - Ты не можешь меня любить,  князь,  - говорила она, - не написано тебе

любить меня! Но обещай мне, что не проклянешь меня; скажи, что прощаешь меня

в великой вине моей!

     Князь слушал, нахмуря брови, но не отвечал ничего.

     - Никита Романыч,  -  прошептала Елена боязливо, - ради Христа, вымолви

хоть словечко!

     И она устремила на него глаза,  полные страха и ожидания, и вся душа ее

обратилась в красноречивый умоляющий взор.

     Сильная борьба происходила в Серебряном.

     - Боярыня, - сказал он наконец, и голос его дрожал, - видно, на то была

воля божия...  и  ты  не  так виновата...  да,  ты не виновата...  не за что

прощать тебя, Елена Дмитриевна, я не кляну тебя, - нет - видит бог, не кляну

- видит бог, я... я по-прежнему люблю тебя!

     Слова эти вырвались у князя сами собою.

     Елена вскрикнула, зарыдала и кинулась к частоколу.

     В  тот же миг князь поднялся на стременах и  схватился за колья ограды.

Елена  с  другой  стороны  уже  стояла  на  скамье.   Без  размышления,  без

самосознания они бросились друг к другу, и уста их соединились...

     Поцеловала Елена  Дмитриевна молодого  боярина!  Обманула жена  лукавая

мужа старого!  Забыла клятву,  что  дала перед господом!  Как  покажется она

теперь Дружине Андреичу!  Догадается он обо всем по глазам ее. И не таков он

муж,  чтоб простил ее!  Не дорога жизнь боярину, дорога ему честь его! Убьет

он, старый, убьет и жену и Никиту Романыча.

  

<<< Алексей Толстой           "Князь Серебряный": следующая глава >>>