<<<<Вся библиотека         Поиск >>>

 

Вся электронная библиотека >>>

Русская история >>>

 Александр Солженицын >>>

 

История 20 века

Александр Исаевич Солженицын
Александр Исаевич Солженицын


 

Разделы:   Русская история   ГУЛАГ

Рефераты по русской истории

  

Архипелаг ГУЛаг

 Часть шестая. Ссылка

 

Глава 3. Ссылка густеет

 

   С такой лютостью, в такие дикие места и так откровенно на вымирание,  как

ссылали мужиков, - ни до, ни после никого  больше  не  ссылали.  Однако  по

другой мере и своим порядком  наша  ссылка  густела  год  от  году:  ссылали

больше, селили гуще, и становились круче ссыльные порядки.

   Можно предложить такую грубую периодизацию. В 20-е годы ссылка  была  как

бы предварительным  перевалочным  состоянием  перед  лагерем:  мало  у  кого

кончалось ссылкою, почти всех перегребали потом в лагерь.

   Со средины 30-х годов и особенно  с  бериевских  времён,  оттого  ли  что

ссылка очень омноголюдела (один Ленинград сколько дал!),  -   она  приобрела

вполне самостояльное значение вполне удовлетворительного вида ограничения  и

изоляции. И в годы военные и послевоенные всё больше укреплялся её  объём  и

положение наряду с лагерями: она не требовала затрат на постройку бараков  и

зон,  на  охрану,  но  ёмко   охватывала   большие   контингенты,   особенно

женско-детские. (На всех крупных пересылках отведены были постоянные  камеры

для ссылаемых женщин с детьми, и они  никогда  не  пустовали.)  *(1)  Ссылка

обеспечивала в короткий срок надёжную и безвозвратную очистку любого важного

района метрополии. И так ссылка укрепилась, что с 1948-го года приобрела еще

новое государственное  значение - [[свалки]] - того  резервуара,  куда

сваливаются отходы Архипелага, чтобы никогда уже не выбраться в  метрополию.

С весны 1948-го спущена была в лагеря такая инструкция: Пятьдесят Восьмую по

окончании срока за малыми исключениями [освобождать в ссылку].  То  есть  не

распускать её легкомысленно по стране, ей не принадлежащей, а  каждую  особь

под конвоем доставлять от лагерной вахты до ссыльной комендатуры, от  закола

до закола. А так как ссылка охватывала строго-оговорённые районы, то все они

вместе составили какую-то еще отдельную (хоть и  впереслойку)  страну  между

СССР и Архипелагом - не чистилище, а скорее грязнилище, из  которого  можно

переходить на Архипелаг, но не в метрополию.

   1944-45   годы   принесли   ссылке   особенно   густое    пополнение    с

оккупировано-освобожденных территорий, 1947-49 - из западных  республик.  И

всеми потоками вместе, даже без ссылки мужицкой, была  много  раз,  и  много

раз, и много раз превзойдена та цифра в полмиллиона ссыльных, какую  сложила

за весь XIX век царская Россия, тюрьма народов.

 

   За какие же преступления гражданин нашей страны в 30-е-40-е годы подлежал

ссылке или высылке? (Из какого-то административного наслаждения это различие

все годы если не  соблюдалось,  то  упоминалось.  Гонимому  за  веру  М.  И.

Бордовскому, удивлявшемуся, как  это  его  сослали  без  суда,  подполковник

Иванов разъяснил благородно: "Потому не было суда, что это  не  [ссылка],  а

[высылка]. Мы не считаем вас судимым, вот даже не лишаем  вас  избирательных

прав". Т. е. самого важного элемента гражданской свободы!..)

   Наиболее частые преступления указать легко:

   1) принадлежность к  преступной  национальности  (об  этом - следующая

глава);

   2) уже отбытый тобою лагерный срок;

   3)  проживание  в   преступной   среде   (крамольный   Ленинград;   район

партизанского движения вроде Западной Украины или Прибалтики).

   А затем - многие из тех [[потоков]], перечисленных в самом начале книги,

отструивались кроме лагерей и  на  ссылку,  постоянно  выбрасывали  какую-то

часть и в ссылку. Кого же? В общем  виде,  чаще  всего  -   семьи  тех,  кто

осуждался к лагерю. Но далеко не всегда тянули семьи,  и  далеко  не  только

семьи лились в ссылку.  Как  объяснение  потоков  жидкости  требует  больших

гидродинамических   знаний,   либо   уж   отчаяться   и   только   наблюдать

бессмысленно-ревущую, крутящую стихию, так и здесь: нам недоступно изучить и

описать все те дифференциальные толчки, которые в разные годы  разных  людей

вдруг направляли не в лагерь, а в ссылку. Мы только  наблюдаем,  как  пёстро

смешивались  тут  переселенцы  из  Манчжурии,  какие-то  иностранноподданные

одиночки (которым и в ссылке не разрешал советский закон  сочетаться  браком

ни с кем из окружающих ссыльных, а  всё  же  советских);  какие-то  кавказцы

(среди них не вспомнят ни одного грузина) и среднеазиаты, которым за плен не

дали по 10 лет лагерей, а всего по  6  лет  высылки;  и  даже  такие  бывшие

пленные, сибиряки, которые возвращаемы были в свой родной район и  жили  там

как вольные, без отметок в комендатуре, однако же не имели права выехать  из

района.

   Нам не  проследить  разных  типов  и  случаев  ссылки,  потому  что  лишь

случайными рассказами или  письмами  направляются  наши  знания.  Не  напиши

письма А. М. Ар-в, и не было бы читателю вот такого рассказа. В 1943 году  в

вятское село пришло известие, что их колхозника Кожурина,  рядового  пехоты,

не то послали в штрафную, не то сразу расстреляли. И тотчас  к  жене  его  с

шестью детьми (старшей - 10 лет, младшему - 6 месяцев, а еще  с  нею  жили

две сестры, две старых девы под пятьдесят лет) явились [исполнители] (вы это

слово уже понимаете, читатель, это смягчение для слова [палач]).  И  не  дав

семье ничего продать (изба, корова, овцы, сено, дрова - всё  покинуто  на

растаск), бросили их девятерых с  вещичками  малыми  в  сани - и  крепким

морозом повезли за 60 км в город Вятку-Киров. Как они не помёрзли  в  дороге

- только знает Бог. Полтора месяца их  держали  на  кировской  пересылке  и

потом сослали на гончарный  заводик  под  Ухту.  Там  сёстры-девы  пошли  по

помойкам, сошли с ума обе и обе умерли. Мать же с детьми  осталась  в  живых

лишь  помощью  (безыдейной,  непатриотической,  пожалуй  даже  антисоветской

помощью) окружающих местных. Подросшие сыновья все потом служили в армии  и,

как говорится, были "отличниками боевой и политической подготовки". В 1960-м

мать вернулась в родное село - и ни брёвнышка, ни печного кирпича не  нашла

на месте своей избы.

   Такой сюжетик - разве плохо вплетается в ожерелье Великой  Отечественной

Победы? Не берут, [не типичен].

   А в какое ожерелье вплести, а к какому  разряду  ссылки  отнести  [ссылку

калек отечественной войны?] Почти ничего не знаем мы о ней (да  и  мало  кто

знает). А освежите в памяти - сколько этих калек - и  не  старых,  еще -

шевелилось на наших базарах около чайных и в электричках в  конце  войны?  И

как-то быстро и незаметно они проредились.

   Это тоже был поток, тоже кампания. Их сослали на некий северный остров -

[[за то]] сослали, что во славу отечества  они  дали  обезобразить  себя  на

войне, и [[для того]] сослали,  чтоб  оздоровить  нацию,  так  победно  себя

проявившую во всех видах  атлетики  и  играх  с  мячом.  Там,  на  неведомом

острове, этих  неудачливых  героев  войны  содержат  естественно  без  права

переписки с большой землёй (редкие письма прорываются,  оттуда  известно)  и

естественно же на пайке скудном, ибо  трудом  своим  они  помогут  оправдать

изобильного.

   Кажется и сейчас они там доживают.

   Великое грязнилище, страна ссылки, между СССР и Архипелагом,  включила  в

себя и большие города, и малые, и посёлки, и вовсе глушь. Старались ссыльные

проситься в города, верно считалось, что там нашему  брату  всё-таки  легче,

особенно с работой. И как-то больше похоже на обычную жизнь людей.

   Едва ли не главной столицею ссыльной стороны,  во  всяком  случае  из  её

жемчужин, была Караганда. Я повидал её перед концом всеобщей ссылки, в  1955

году (ссыльного, меня на короткое время отпускала туда  комендатура:  я  там

жениться собирался, на ссыльной же). У въезда в этот голодный  тогда  город,

близ клопяного барака-вокзала, куда не подходили  близко  трамваи  (чтоб  не

провалиться в накопанные под землёю  штреки),  стоял  при  трамвайном  круге

вполне символический кирпичный дом, стена которого была подпёрта деревянными

искосинами, дабы не рухнула. В центре Нового города насечено было камнем  по

каменной стене: "[Уголь - это хлеб]" (для промышленности). И правда, чёрный

печёный хлеб каждый день продавался здесь в  магазинах  -   и  в  этом  была

льготность городской ссылки. И работа чёрная и не только чёрная всегда  была

здесь. А в остальном продуктовые магазины были очень пустоваты.  А  базарные

прилавки - неприступны, с умонепостижимыми ценами.  Если  не  три  четверти

города, то две трети жило тогда без паспортов и [отмечалось] в комендатурах;

на  улице  меня  то  и  дело  окликали  и  узнавали  бывшие  зэки,  особенно

экибастузские. И что' ж была тут за  ссыльная  жизнь?  На  работе  униженное

положение,  и  приниженная  зарплата,  ибо  не   всякий   после   катастрофы

ареста-тюрьмы-лагеря найдёт чем доказать образование, а стажа тем более нет.

Или так просто вот, как неграм, не платят вровень с белыми, и всё, можешь не

наниматься. Зато очень худо с квартирами,  жили  ссыльные  в  неотгороженных

коридорных углах, в тёмных чуланах, в  сарайчиках - и  за  всё  это  лихо

платили, всё это - от частника. Уже немолодые женщины, изжёванные  лагерем,

с металлическими зубами,  как  о  мечте  грезили  иметь  одну  крепдешиновую

"выходную" блузку, одни "выходные" туфли.

   А еще в Караганде велики расстояния, многим долго ехать  от  квартиры  до

работы. Трамвай от центра до рабочей окраины скрежетал битый час. В  трамвае

напротив меня сидела замученная молодая женщина в  грязной  юбке,  в  рваных

босоножках.  Она  держала  ребёнка  в  очень  грязных  пелёнках,  всё  время

засыпала, ребёнок из ослабленных рук сползал по  коленям  на  край  и  почти

падал, тут ей кричали: "упустишь!". Она успевала его  подхватить,  но  через

несколько минут засыпала опять. Она работала на водокачке в ночной смене,  а

день проездила по городу, искала обуви - и не нашла нигде.

   Вот такая была карагандинская ссылка. Насколько знаю, гораздо легче  было

в  городе  Джамбуле:  благодатная  южная  полоса  Казахстана,  очень  дёшевы

продукты. Но чем мельче город, тем труднее с работой.

   Вот - городок  Енисейск.  В  1948  г.  везли  туда  Г.  С.  Митровича  с

красноярской пересылки, и бодро  отвечал  им  конвойный  лейтенант:  "Работа

будет?" - "Бу-удет". - "А жильё?" - "Бу-удет". Но  сдав  их  комендатуре,

конвой ушёл себе налегке. А приехавшим спать пришлось -   под  перевёрнутыми

лодками на берегу, под  базарными  навесами.  Хлеба  купить  они  не  могли:

продавался  хлеб  только  по  домовым  спискам,  а  новоприбывшие  нигде  не

прописаны, чтобы где-то жить - надо деньги за квартиру  платить.  Митрович,

уже инвалид, просил работу по специальности, он зоотехник. Смекнул комендант

и позвонил в РайЗО: "Слушай, дашь бутылку - дам тебе зоотехника".

   Это была та ссылка, где угроза: "за саботаж дадим 58-14, посадим в лагерь

назад!" - не пугала никого. О том  же  Енисейске  есть  свидетельство  1952

года. В день отметки отчаявшиеся  ссыльные  стали  требовать  от  коменданта

именно арестовать их и отправить обратно в лагерь. Взрослые мужчины, они  не

могли добыть себе тут хлеба!  Комендант  разогнал  их:  "МВД  вам  не  биржа

труда!" *(2)

   А вот еще глуше - Тасеево Красноярского края, 250  км  от  Канска.  Туда

ссылались немцы, чечено-ингуши и бывшие зэки. Это  место  -   не  новое,  не

придуманное, поблизости  там - д.  Хандалы',  где  когда-то  перековывали

кандалы.

   Но новое там - целый город из землянок, с полом тоже  земляным.  В  1949

году привезли туда группу [повторников], к вечеру, сгрузили в школу.  Поздно

ночью собралась комиссия,  принимать  рабочую  силу:  начальник  райМВД,  от

леспромхоза, председатели колхозов. И потянулись перед комиссией - больные,

старые, измотанные лагерной [десяткой], и всё больше  женщины - вот  кого

мудрое государство изъяло из  опасных  городов  и  кинуло  в  суровый  район

осваивать тайгу.  От  такой  "рабочей  силы"  все  стали  отказываться,  МВД

заставило их брать. Самых  же  забракованных  доходяг  насовали  сользаводу,

представитель которого опоздал, не присутствовал. Сользавод - на р.  Усолке

в селе Троицком (тоже место  давне-ссыльное,  еще  при  Алексее  Михайловиче

загоняли сюда старообрядцев.) В середине XX века  техника  там  была  такая:

гоняли лошадей по кругу  и  этим  накачивали  соль  на  про'тивни,  а  потом

выпаривали её  (дрова  с  лесоповала,  на  это  и  кинули  старух).  Крупный

известный кораблестроитель угодил  в  эту  партию,  его  поставили  ближе  к

специальности: упаковывать соль в ящики.

   Попал в Тасеево 60-летний коломенский рабочий Князев. Работать он уже  не

мог, нищенствовал. Иногда подбирали его люди ночевать,  иногда  спал  он  на

улице. В инвалидном доме для него места не было, в  больнице  его  долго  не

задерживали. Как-то зимой он забрался  на  крыльцо  райкома  партии,  партии

рабочих, и там замёрз.

   При переезде из лагеря в  таёжную  ссылку  (а  переезд  такой:  мороз  20

градусов, в открытых кузовах автомашин, худо  одетые,  как  освободились,  в

кирзовых ботинках последнего срока, конвоиры же  в  полушубках  и  валенках)

зэки даже не могли очнуться: в чём состояло их [освобождение?] В лагере были

топленые бараки - а здесь землянка лесорубов, с прошлой зимы  не  топленая.

Там рычали бензопилы - зарычат и здесь. И только этой пилой и там  и  здесь

можно было заработать пайку сырого хлеба.

   Поэтому новоссыльные ошибались, и когда  (1953  год)  приезжал  (Кузеево,

Сухобузимского района, Енисей) заместитель директора  леспромхоза  Лейбович,

красивый, чистый, они смотрели на его кожаное пальто, на  откормленое  белое

лицо и, кланяясь, говорили по ошибке:

   - Здравствуйте, [гражданин начальник!]

   А тот укоризненно качал головой:

   - Нет-нет, какой же может быть "гражданин"! Я для вас теперь  [товарищ],

вы уже не заключённые.

   Собирали ссыльных  в  той  единственной  землянке,  и  мрачно  освещенный

керосиновой коптилкой-мигалкой замдир внушал им,  как  гвозди  вколачивал  в

гроб: - Не думайте, что это - жизнь временная. Вам действительно  придется

жить здесь [[вечно]]. А поэтому поскорей принимайтесь за работу! Есть  семья

- зовите, нет - женитесь тут друг  на  друге,  не  откладывая.  Стройтесь.

Рожайте детей. На дом и на корову получите  ссуду.  За  работу,  за  работу,

товарищи! Страна ждёт нашего леса!

   И уезжал [товарищ] в легковой.

   И это тоже было льготно,  что  разрешали  жениться.  В  убогих  колымских

посёлках,  например  под  Ягодным,  вспоминает  Ретц,  и  женщины  были,  не

выпущенные на материк, а МВД  запрещало  жениться:  ведь  семейным  придется

давать жильё.

   Но и это было послабление,  что  не  разрешали  жениться.  А  в  Северном

Казахстане в 1950-52-м годах иные  комендатуры,  напротив,  чтобы  ссыльного

связать, ставили новоприбывшему условие: в две недели женись  или  сошлём  в

глубинку, в пустыню.

   Любопытно,  что  во  многих  ссыльных  местах  запросто,  не   в   шутку,

пользовались лагерным термином "общие работы" . Потому  что  таковы  и  были

они, как в лагере: те неизбежные надрывные работы, губящие жизнь и не дающие

пропитания. И если как [вольным] полагалось теперь ссыльным работать  меньше

часов, то двумя часами пути туда  (в  шахту  или  в  лес),  да  двумя  назад

подтягивался рабочий день к лагерной норме.

   Старый рабочий Березовский, в 20-е  годы  профсоюзный  вождь,  с  1938-го

оттянувший 10 лет ссылки, а в 1949-м получивший  10  лет  лагерей,  при  мне

умиленно целовал лагерную пайку и говорил  радостно,  что  в  лагере  он  не

пропадёт, здесь ему хлеб полагается. В  ссылке  же  и  с  деньгами  в  лавку

придёшь, видишь буханку на полке, но нахально в  лицо  тебе  говорят:  хлеба

нет! - и тут же взвешивают хлеб местному. То же и с топливом.

   Недалеко от того выражался и старый питерский рабочий Цивилько (всё  люди

не нежные). Он говорил (1951), что после  ссылки  чувствует  себя  в  Особом

каторжном лагере человеком: отработал 12 часов - и иди в зону. А  в  ссылке

любое вольное  ничтожество  могло  поручить  ему  (он  работал  бухгалтером)

бесплатную сверхурочную работу - и вечером, и в выходной,  и  любую  работу

сделать лично для того вольного - и ссыльный не смеет отказаться,  чтоб  не

выгнали его завтра со службы.

   Несладка  была  жизнь  ссыльного,  ставшего   и   ссыльным   "придурком".

Перевезённый в Кок-Терек Джамбульской области Митрович (тут  его  жизнь  так

началась: отвели ему с товарищем ослиный сарай - без окон и полный  навоза.

Отгребли они навоз от стенки,  постлали  полынь,  легли)  получил  должность

зоотехника райсельхозотдела. Он пытался [честно служить] - и сразу же  стал

противен вольному партийному начальству. Из колхозного стада мелкое районное

начальство забирало себе коров-первотёлок, заменяя их тёлками - и требовали

от Митровича записывать двухлеток как четырёхлеток. Начав пристальный  учёт,

обнаружил Митрович, целые стада, пасомые и обслуживаемые  колхозами,  но  не

принадлежащие колхозу. Оказывается, эти стада [лично]  принадлежали  первому

секретарю  райкома,  председателю  райисполкома,  начальнику   финотдела   и

начальнику милиции. (Так ловко вошёл  Казахстан  в  социализм!)  "Ты  их  не

записывай!" - велели ему. А он записал. С диковинной в зэке-ссыльном жаждой

советской  законности  он  еще  осмелился  протестовать,  что   председатель

исполкома забрал себе серого смушка, - и был уволен (и это - только начало

их войны).

   Но и районный центр - еще совсем не худое место  для  ссылки.  Настоящие

тяготы ссылки начинались там, где нет даже  вида  свободного  посёлка,  даже

края цивилизации.

   Тот же А. Цивилько рассказывает о колхозе "Жана Турмыс" ("Новая жизнь") в

Западно-Казахстанской области, где он  был  с  1937  года.  Еще  до  приезда

ссыльных политотдел МТС насторожил и  воспитал  местных:  везут  троцкистов,

контрреволюционеров.   Напуганные   жители   [даже   соли   не   одалживали]

новоприбывшим, боясь обвинения в связи с врагами народа! В войну ссыльные не

имели хлебных карточек.  В  колхозной  кузнице  выработал  рассказчик  за  8

месяцев - пуд  проса...  Полученное  зерно  сами  растирали  жерновами  из

распиленного казахского памятника-терменя. И  шли  в  НКВД:  или  сажайте  в

тюрьму или дайте перевестись в районный центр! (Спросят: а как  же  местные?

Да вот [[так]]... Привыкли... Ну и овечка какая-нибудь, коза, корова,  юрта,

посуда - всё помогает.)

   В колхозе  ссыльным  повсюду  так - ни  казённого  обмундирования,  ни

лагерной пайки. Это самое страшное место для ссылки - колхоз.  Это  как  бы

учебная проверка: где ж тяжелей: в лагере или в колхозе?

   Вот  [продают]  новичков,  средь  них  С.  А.  Лифшица,  на  красноярской

пересылке. [Покупатели] требуют плотников, пересылка отвечает: возьмите  еще

юриста и химика (Лифшиц), тогда  и  плотника  дадим.  Еще  дают  в  нагрузку

пожилых больных женщин.  Потом  при  мягком  25-градусном  морозе  открытыми

грузовиками их везут в глубинную-глубинную деревню, всего  о  трёх  десятках

дворов. Что же делать юристу  и  что  химику?  Получать  пока  аванс:  мешок

картошки, лук и муку (и это хороший аванс!).  А  деньги  будут  в  следующем

году, если заработаете. Работа пока такая - добывать  коноплю,  заваленную

снегом. Для начала нет даже мешка под  матрац,  соломой  набить.  Первый  же

порыв: отпустите из колхоза! Нет, нельзя: за каждую голову  заплатил  колхоз

Тюремному Управлению по 120 рубликов (1952 год).

   О, как бы снова вернуться в лагерь!..

   Но прошибётся читатель, если решит, что ссыльным намного лучше в совхозе,

чем в колхозе. Вот совхоз  в  Сухобузимском  районе,  село  Миндерла.  Стоят

бараки, правда - без зоны, как бы лагерь бесконвойных. Хотя  и  совхоз,  но

денег здесь не знают, их нет в обращении. Только пишутся цифирки:  9  рублей

(сталинских) в день человеку. И еще пишется: сколько съедено  тем  человеком

каши,  сколько  вычитается  за  телогрейку,  за   жильё.   Всё   вычитается,

вычитается, и вот диво: выходит к расчёту, что ничего ссыльный не заработал,

а еще совхозу  должен.  В  этом  совхозе,  вспоминает  А.  Стотик,  двое  от

безвыходности повесились.

   (Сам этот Стотик, фантазёр, нисколько не  усвоил  свой  злосчастный  опыт

изучения английского языка в Степлаге. *(3) Оглядевшись в такой  ссылке,  он

придумал   осуществить   конституционное   право   гражданина   СССР   на...

образование! И  подал  заявление  с  просьбой  отпустить  его  в  Красноярск

[[учиться]]! На этом наглом заявлении, которого, может быть, не знавала  вся

страна ссылки, директор совхоза (бывший секретарь райкома)  вывел  резолюцию

не просто отрицательную, но декларативную:  "Никто  и  никогда  не  разрешит

Стотику учиться!" - Однако  подвернулся  случай:  красноярская  пересылка

набирала по районам плотников  из  ссыльных.  Стотик,  никакой  не  плотник,

вызвался, поехал, в Красноярске жил в общежитии среди пьяниц и воров  и  там

стал готовиться к конкурсным экзаменам в Медицинский институт. Он прошёл  их

с  высоким  баллом.  До  мандатной  комиссии  никто  в  его  документах   не

разобрался.  На  мандатной:  "Был  на  фронте...  Потом  вернулся..." - и

пересохло  горло.  "А  дальше?" - "А  потом...  меня...  посадили..." -

выговорил Стотик - и огрознела комиссия. "Но я [отбыл срок]! [Я  вышел]!  У

меня высокий балл!" - настаивал Стотик. Тщетно. А был уже - год  падения

Берии!)

   И чем глубже - тем хуже, чем глуше - тем бесправнее.  А.  Ф.  Макеев  в

упомянутых записках о Кенгире приводит рассказ "тургайского раба" Александра

Владимировича Полякова о  его  ссылке  между  двумя  лагерями  в  Тургайскую

пустыню, на делёкий отгон. Вся власть  была  там - председатель  колхоза,

казах, и даже от отеческой комендатуры никто никогда не  заглядывал.  Жилище

Полякова стало - в одном  сарайчике  с  овцами,  на  соломенной  подстилке;

обязанности - быть рабом четырёх жён председателя, управляться с каждой  по

хозяйству и до выноса горшков за каждой.  И  что  ж  было  Полякову  делать?

Выехать с отгона, чтобы пожаловаться? Не только не на чем, но это бы значило

- [[побег]] и - 20 лет каторги. Никого же русского на том отгоне не  было.

И прошло несколько месяцев, прежде  чем  приехал  русский  фининспектор.  Он

изумился рассказу Полякова и взялся передать его письменнную жалобу в район.

За ту жалобу как за гнусную клевету  на  советскую  власть  Поляков  получил

новый лагерный срок и в 50-е годы  счастливо  отбывал  его  в  Кенгире.  Ему

казалось, что он почти освободился...

   И мы еще не уверены, был ли "тургайский раб" самым обездоленным изо  всех

ссыльных.

   Сказать, что ссылка имеет перед лагерем преимущество устойчивости  жизни,

как бы домашности (худо ли, хорошо ли, вот живёшь здесь - и будешь жить,  и

никаких этапов), - тоже без оговорок нельзя. Этап не этап, но  необъяснимая

неумолимая комендантская переброска, внезапное закрытие  пункта  ссылки  или

целого района всегда может разразиться; вспоминают  такие  случаи  в  разные

годы в разных местах. Особенно в военное  время - бдительность! - всем

сосланным  в  Тайпакский  район  собраться  за  12  часов! - и   айда   в

Джембетинский! И весь твой жалкий быт и жалкий скарбик, а  такой  нужный,  и

кров протекающий, а уже и подчинённый - всё бросай! всё кидай! шагом  марш,

босота лихая! Не помрёшь - наживёшь!..

   Вообще при кажущейся распущенности жизни (не ходят строем, а все в разные

стороны, не строятся на развод, не снимают  шапок,  не  запираются  на  ночь

наружными замками), ссылка имеет свой [[режим]]. Где мягче, где суровее,  но

ощутителен он был везде до 1953-го года, когда начались всеобщие смягчения.

   Например, во многих местах ссыльные не имели права подавать  в  советские

учреждения  никаких  жалоб  по  гражданским  вопросам - иначе  как  через

комендатуру, и только та  решала,  стоит  ли  этой  жалобе  давать  ход  или

пригасить на месте.

   По любому вызову комендантского  офицера  ссыльный  должен  был  покинуть

любую работу, любое занятие - и  явиться.  Знающие  жизнь  поймут,  мог  ли

ссыльный не выполнить какой-нибудь личной (корыстной) просьбы комендантского

офицера.

   Комендантские офицеры в своём положении и правах вряд ли уж так  уступали

лагерным. Напротив, у них было меньше беспокойств: ни зоны, ни караулов,  ни

ловли беглецов, ни вывода на работу, ни кормления  и  одевания  этой  толпы.

Достаточно было дважды в месяц проводить отметки и иногда  на  провинившихся

заводить бумаги в согласии  с  Законом.  Это  были  властительные,  ленивые,

разъевшиеся (младший лейтенант комендатуры получал 2000 рублей в  месяц),  а

потому в большинстве своём злые существа.

   [[Побегов]] в их подлинном смысле  мало  известно  из  советской  ссылки:

невелик  был  тот  выигрыш  в  гражданской  свободе,  который  достался   бы

удачливому беглецу: ведь почти на тех же правах  жили  тут  вокруг  него,  в

ссылке, местные [вольные]. Это не  царские  были  времена,  когда  побег  из

ссылки легко переходил в эмиграцию. А кара за побег была ощутительна. Судило

за побег ОСО. До 1937-го оно давало свою максимальную цифру 5  лет  лагерей,

после 37-го - 10. А после войны, публично нигде не напечатанный, всем  стал

известен и неуклонно применялся новый закон: за побег  из  места  ссылки -

[двадцать лет каторги]! Несоразмерно жестоко.

   Комендатура на местах вводила собственные истолкования,  что'  считать  и

что' не считать побегом, где именно та запретная черта, которую ссыльный  не

смеет переступить, и может ли он отлучиться по дрова или по грибы. Например,

в Хакассии, в рудничном посёлке Орджоникидзевский было  такое  установление:

отлучка наверх (в горы) - всего лишь нарушение  режима  и  5  лет  лагерей;

отлучка вниз (к железной дороге) - побег  и  20  лет  каторги.  И  до  того

внедрилась там непростительная  эта  мягкость,  что  когда  группа  ссыльных

армян, доведённая до отчаяния самоуправством рудничного начальства, пошла на

него жаловаться в райцентр - а разрешения  комендатуры  на  такую  отлучку,

естественно, не имела, - то получили они все за этот [побег] лишь по 6 лет.

   Вот такие отлучки по недоразумению чаще  всего  и  квалифицировались  как

побеги. Да простодушные решения старых людей, не  могущих  взять  в  толк  и

усвоить нашу людоедскую систему.

   Одна гречанка, уже древне'й 80-ти лет, была  в  конце  войны  сослана  из

Симферополя на Урал. Когда война кончилась и в Симферополь вернулся сын, она

естественно поехала к нему и тайно жила у него. В 1949 г., уже  87  (!)  лет

отроду, она была схвачена, осуждена на 20 лет каторжных работ (87+20  =?)  и

этапирована в Озерлаг. - Другую старую тоже гречанку знали  в  Джамбульской

области. Когда с Кубани ссылали греков, её взяли вместе  с  двумя  взрослыми

дочерьми,  третья  же  дочь,  замужем  за  русским,  осталась   на   Кубани.

Пожила-пожила старуха в ссылке  и  решила  к  той  дочери  поехать  умирать.

"Побег", каторга, 20 лет! - В  Кок-Тереке  был  у  нас  физиолог  Алексей

Иванович Богословский. К нему применили "аденауэровскую" амнистию 1955 года,

но не полностью: оставили за ним ссылку, а её быть не должно. Стал он  слать

жалобы и заявления, но всё это - долго, а тем временем  в  Перми  слепла  у

него мать, которая не видела его уже 14 лет, от войны  и  плена,  и  мечтала

последними глазами увидеть. И,  рискуя  каторгой.  Богословский  решился  за

неделю  съездить  к  ней  и  назад.  Он  придумал   себе   командировку   на

животноводческие отгоны в пустыню, сам же сел  на  поезд  в  Новосибирск.  В

районе не заметили его отлучки, но в Новосибирске бдительный  таксист  донёс

на него оперативникам, те подошли проверить документы, их не было,  пришлось

открыться. Вернули его в нашу же кок-терекскую  глинобитную  тюрьму,  начали

следствие - вдруг пришло разъяснение,  что  он  не  подлежит  ссылке.  Едва

выпущенный, он уехал к матери. Но опоздал.

   Мы сильно обеднили бы картину советской ссылки, если бы не напомнили, что

в каждом ссыльном районе бдил  неусыпный  ОПЕРЧЕКОТДЕЛ,  тягал  ссыльных  на

[собеседования], вёл вербовку, собирал доносы и использовал  их  для  намота

[новых сроков].  Ведь  приходила  же  когда-то  пора  ссыльной  человеческой

единице сменить  однообразную  ссыльную  неподвижность  на  бодрую  лагерную

скученность. [Вторая  протяжка] - новое  следствие  и  новый  срок,  были

естественным [окончанием ссылки] для многих.

   Надо было Петру Виксне в 1922 г. дезертировать из реакционной  буржуазной

латвийской армии, бежать в свободный  Советский  Союз,  тут  в  1934  г.  за

переписку с оставшейся  латышской  роднёй  (родня  в  Латвии  не  пострадала

нисколько) быть сосланным в Казахстан, не упасть духом, неутомимым  ссыльным

машинистом депо Аягуза выйти в стахановцы, чтобы 3 декабря 1937 г.  повесили

в депо плакат: "Берите пример с т. Виксне!", а  4  декабря  товарища  Виксне

посадили на вторую протяжку, вернуться с которой ему уже не было суждено.

   [[Вторые посадки]] в  ссылке,  как  и  в  лагерях,  шли  постоянно,  чтоб

доказать  [наверх]  неусыпность  оперчекистов.  Как  и  везде,   применялись

[усиленные методы], помогающие арестанту быстрей понять свой  рок  и  верней

ему подчиниться (Цивилько в Уральске в 1937  году - 32  суток  карцера  и

выбили 6 зубов). Но наступали и особые периоды, как в 1948  году,  когда  по

всей ссылке закидывался густой бредень и вылавливали  для  лагеря  или  всех

дочиста, как  на  Воркуте  ("Воркута  становится  производственным  центром,

товарищ Сталин дал указание очистить  её")  или  всех  мужчин,  как  в  иных

местах.

   Но и для тех, кто на вторую протяжку не попадал, туманен был этот  "конец

ссылки". Так на Колыме, где и "освобождение" из лагеря всё состояло  лишь  в

переходе от лагерной вахты до спецкомендатуры, - конца ссылки,  собственно,

не бывало, потому что не было выезда с  Колымы.  А  кому  и  удалось  оттуда

вырваться "на материк" в краткие периоды разрешения, еще  не  раз,  наверно,

похулили свою судьбу: все они получили на материке вторые лагерные сроки.

   Тень оперчекотдела постоянно затмевала и без  того  не  беззаботное  небо

ссылки.  Под  оком  оперативника,  на  стукаческом  про'стуке,  постоянно  в

надрывной работе, в  выколачивании  хлеба  для  детишек,  -   ссыльные  жили

трусливо и замкнуто, очень разъединённо.  Не  было  тюремно-лагерных  долгих

бесед, не было исповедей о пережитом. Поэтому  трудно  собирать  рассказы  о

ссыльной жизни.

   И фотографий почти не оставила  наша  ссылка:  если  были  фотографы,  то

снимали только на документы - для [кадров] и спецчастей. Группе ссыльных -

да вместе сфотографироваться, это - что? это как? Это - сразу донос в  ГБ:

вот, мол, наша  подпольная  антисоветская  организация.  По  снимку  всех  и

[возьмут].

   Не оставила наша ссылка фотографий - тех, знаете, групповых  и  довольно

весёлых: третий слева Ульянов, справа второй Кржижановский.  Все  сыты,  все

одеты чисто, не знают труда и нужды, если бородка - то холёна,  если  шапка

- то доброго меха.

   Очень тогда были, дети, мрачные времена...

 

 

   1. Их мужчины, если  и  ссылались,  с  ними  не  ехали:  была  инструкция

рассылать членов осуждаемых семей в разные  места.  Так,  если  кишенёвского

адвоката И. X. Горника за сионизм сослали в Красноярский край, то семью  его

- в Салехард.

 

   2. Ведь ему необязательно, а арестантам невозможно  знать  законы  страны

Советов, ну хотя бы уголовный кодекс, его пункт 35-й: "ссыльные должны  быть

наделены землёй или им должна быть предоставлена оплачиваемая работа".

 

   3. Часть V, гл. 5.

 

<<< Александр Солженицын: АРХИПЕЛАГ ГУЛаг     Следующая глава  >>> 

 

Смотрите также:

В. Шаламов. Колымские рассказы. Очерки преступного мира

Архипелаг ГУЛАГ

Троцкий "Сталин"

"Дело" Гумилёва
Воспоминания дочери Сталина

Тамбовский волк тебе товарищ