<<<<Вся библиотека         Поиск >>>

 

Вся электронная библиотека >>>

Русская история >>>

 Александр Солженицын >>>

 

История 20 века

Александр Исаевич Солженицын
Александр Исаевич Солженицын


 

Разделы:   Русская история   ГУЛАГ

Рефераты по русской истории

  

Архипелаг ГУЛаг

 Часть шестая. Ссылка

 

Глава 5. Кончив срок

 

   За восемь лет тюрем и лагерей не слышал я слова доброго о  ссылке  ни  от

кого, побывавшего в ней. Но еще с самых первых  следственных  и  пересыльных

тюрем,  потому  что  слишком  давят  человека  шесть   каменных   сближенных

плоскостей камеры, засвечивается тихая  арестантская  мечта  о  ссылке,  она

дрожит, переливается маревом, и вздыхают на тёмных нарах тощие  арестантские

груди:

   - Ах, ссылка! Если бы дали ссылку!

   Я не только не минул  этой  общей  участи,  но  во  мне  мечта  о  ссылке

укрепилась особенно. На иерусалимском глиняном карьере я слушал  петухов  из

соседней деревни - и мечтал о ссылке. И с крыши Калужской  заставы  смотрел

на слитную чуждую громаду столицы и заклинал: по дальше от неё, подальше  бы

в ссылку! И даже послал я наивное прошение в Верховный Совет: заменить мне 8

лет лагерей на пожизненную ссылку, пусть самую  далёкую  и  глухую.  Слон  в

ответ и не чихнул. (Я не соображал еще, что  пожизненная  ссылка  никуда  от

меня не уйдёт, только будет она не [вместо] лагеря, а [после] него.)

   В  1952  году  из  трёхтысячного   "российского"   лагпункта   Экибастуза

"освободили" десяток человек. Это очень странно выглядело  тогда:  Пятьдесят

Восьмую - и выводили за ворота! Три года перед тем стоял Экибастуз - и  ни

одного человека не освобождали, да и срок никому не кончался. А это, значит,

кончились первые военные [десятки] у тех немногих, кто дожил.

   С нетерпением ждали  мы  от  них  писем.  Несколько  пришло,  прямых  или

косвенных. И узнали мы, что почти всех отвезли из лагеря в ссылку,  хотя  по

приговору никакой ссылки у  них  не  было.  Но  никого  это  не  удивило!  И

тюремщикам нашим и нам было ясно, что дело не в юстиции, не в  сроке,  не  в

бумажном оформлении, - дело в том, что нас,  однажды  названных  [врагами],

власть, по праву сильного, будет теперь топтать, давить и  душить  до  самой

нашей  смерти.  И   только   этот   порядок   казался   и   власти   и   нам

единственно-нормальным, так привыкли мы, с этим сжились.

   В последние сталинские годы вызвала тревогу не судьба ссыльных,  а  мнимо

[освобождённых], тех, кого по видимости оставляли за  воротами  без  конвоя,

тех, кого по видимости покидало охранительное серое крыло  МВД.  Ссылка  же,

которую  власть  по  недоумию  считала   дополнительным   наказанием,   была

продолжением привычного безответственного существования, той фаталистической

основы,  на  которой  так  крепок  арестант.   Ссылка   избавляла   нас   от

необходимости самим избирать место  жительства - и,  значит,  от  тяжёлых

сомнений и ошибок. Только то место и было верное, куда ссылали нас. Только в

этом единственном месте изо всего Союза не могли  попрекнуть  нас - зачем

приехали. Только здесь мы имели безусловное конечное право на три квадратных

аршина земли. А еще кто выходил из лагеря  одиноким,  как  я,  не  ожидаемым

нигде и никем, - только в ссылке, казалось, мог встретить бы родную душу.

 

   Торопясь  арестовывать,  освобождать  у  нас   не   торопятся.   Если   б

какого-нибудь несчастного демократического грека или социалистического турка

задержали бы в тюрьме на один день сверх  положенного,  -   да  об  этом  бы

захлёбывалась мировая пресса. А уж я рад был, что  после  конца  срока  меня

передержали в лагере всего несколько дней и после этого... освободили?  нет,

после этого взяли на этап. И еще месяц везли за счёт уже [моего] времени.

   Всё же и под конвоем выходя из лагеря, старались мы  выполнить  последние

тюремные суеверия: ни за что не обернуться на свою последнюю тюрьму (иначе в

неё вернёшься), правильно распорядиться со своей тюремной  ложкой.  (Но  как

правильно? одни говорили: взять  с  собой,  чтоб  за  ней  не  возвращаться;

другие: швырнуть тюрьме, чтоб тюрьма за тобой не  гналась.  Моя  ложка  была

мной самим отлита в литейке, я её забрал.)

   И замелькали опять Павлодарская, Омская,  Новосибирская  пересылки.  Хотя

кончились наши сроки, нас опять обыскивали, отнимали недозволенное, загоняли

в тесные набитые камеры, в воронки, в Столыпины, мешали с блатными, и так же

рычали на нас конвойные псы и также кричали автоматчики: "Не оглядывайсь!!"

   Но на Омской пересылке  добродушный  надзиратель,  перекликая  по  делам,

спросил нас, пятерых экибастузских: "Какой бог за вас молился?" - "А что? а

куда?" - сразу навострились мы, поняв, что место, значит, хорошее. - "Да

на юг" - дивился надзиратель.

   И действительно, от Новосибирска завернули нас на юг. В тепло  едем!  Там

- рис, там виноград и яблоки. Что это? Неужели ж товарищ Берия не мог нам в

Советском Союзе хуже места найти? Неужели такая ссылка бывает? (Про  себя  я

уже внутренне примерял: напишу о ссылке  цикл  стихов  и  назову:  "Стихи  о

Прекрасной Ссылке".)

   На станции Джамбул нас высаживали из Столыпина всё с теми же строгостями,

вели к грузовику в живом коридоре конвойных и так же на пол сажали в кузове,

как будто, пересидевши срок, мы могли  потянуться  на  побег.  Было  глубоко

ночью, ущербная луна, и только она слабо освещала тёмную аллею,  по  которой

нас везли, но это была именно аллея - и из пирамидальных тополей!  Вот  так

ссылка! Да мы не в Крыму ли? Конец февраля, у нас на Иртыше сейчас лють - а

здесь весенний ласковый ветерок.

   Привезли в тюрьму - и тюрьма приняла нас без приёмного шмона и без бани.

Мягчели проклятые стены! Так с мешками и  чемоданами  затащились  в  камеру.

Утром корпусной отпер дверь и вздохнул: "Выходи со всеми вещами".

   Разжимались чёртовы когти...

   Весеннее алое утро охватило нас во дворе. Заря теплила кирпичные тюремные

стены. Посреди двора ждал нас грузовик, и в кузове уже  сидели  двое  зэков,

присоединяемых  к   нам.   Надо   бы   дышать,   оглядываться,   проникаться

неповторимостью момента - но никак нельзя было упускать нового  знакомства!

Один из новеньких - сухонький седой старик со слезящимися светлыми  глазами

сидел на своих подмятых вещичках так выпрямленно, так торжественно, как царь

перед приёмом послов. Можно было подумать, что он или глух или иностранец  и

не надеется найти с нами общий язык. Едва влезши в кузов, я  решился  с  ним

заговорить - и совсем не дребезжащим голосом на  чистом  русском  языке  он

представился:

   - Владимир Александрович Васильев.

   И - проскочила между нами душевная искра! Чует сердце друга  и  недруга.

Это - друг, В тюрьме спеши узнавать людей! - не  знаешь,  не  разлучат  ли

через минуту. Да, бишь, мы уже не в тюрьме, но всё равно...  И,  пересиливая

шум мотора, я интервьюирую его, не замечая, как грузовик сошёл  с  тюремного

асфальта на уличный булыжник, забывая, что надо не оглянуться  на  последнюю

тюрьму (сколько ж их будет,  последних?!),  не  посмотря  даже  на  короткий

кусочек [воли], который мы проезжаем - и вот уже снова в широком внутреннем

дворе областного МВД, откуда выход в город нам опять-таки запрещен.

   Владимиру Александровичу в первую минуту можно было дать девяносто лет -

так сочетались эти вневременные глаза, острое лицо и хохолок седины. А  было

ему - семьдесят три. Он оказался одним из давнейших русских  инженеров,  из

крупнейших гидротехников и гидрографов.

   В "Союзе Русских Инженеров" (а что это такое? я слышу первый раз.  А  это

- сильное общественное создание технической мысли, может быть один  из  тех

забегов на век вперёд, которых несколько сделала Россия в  10-е--20-е  годы,

да все они у нас погибли) Васильев был  видным  деятелем,  и  еще  сейчас  с

твёрдым удовольствием вспоминает: "Мы отказывались притвориться,  что  можно

вырастить финики на сухих палках".

   За то и были разогнаны, конечно.

   Весь этот край, Семиречье, куда мы приехали сейчас, он исходил  пешком  и

изъездил на лошади еще полвека назад.  Он  еще  до  первой  войны  рассчитал

проекты обводнения Чуйской долины, Нарынского  каскада  и  пробития  туннеля

сквозь Чу-Илийские горы, и еще до первой войны  стал  сам  их  осуществлять.

Шесть "электрических экскаваторов" (все шесть пережили революцию  и  в  30-е

годы представлялись на Чирчикстрое как советская новинка) были  выписаны  им

еще в 1912  году  и  уже  работали  здесь.  А  теперь,  отсидев  15  лет  за

"вредительство", три последних - в Верхнеуральском изоляторе,  он  выпросил

себе как милость: отбывать ссылку и умереть именно здесь, в  Семиречьи,  где

он всё начинал. (Но и этой милости ему бы ни за что не оказали,  если  б  не

помнил его Берия по 20-м годам,  когда  инженер  Васильев  делил  воды  трёх

закавказских республик.)

   Так вот почему такой углублённый и сфинксоподобный сидел  он  сегодня  на

своём мешочке в кузове: у него не только  был  первый  день  свободы,  но  и

возврат в страну своей юности, в страну вдохновения. Нет, не так уж  коротка

человеческая жизнь, если вдоль неё оставишь обелиски.

   Совсем недавно дочь В. А. остановилась на Арбате около витрины с  газетой

"Труд". Залихватский корреспондент, не жалея хорошо оплачиваемых слов, бойко

рассказывал о своей поездке по Чуйской долине,  обводнённой  и  вызванной  к

жизни созидателями-большевиками, о Нарынском каскаде, о мудрой гидротехнике,

о счастливых колхозниках. И вдруг - кто ему о том  нашептал? - закончил:

"но мало кто  знает,  что  все  эти  преобразования  есть  исполнение  мечты

талантливого русского инженера Васильева, не нашедшего сочувствия  в  старой

бюрократической России. *(1) Как жаль, что молодой  энтузиаст  не  дожил  до

торжества своих  благородных  идей!  Дорогие  газетные  строки  замутнились,

слились, дочь сорвала газету с  витрины,  прижала  к  груди  и  понесла  под

свисток милиционера.

   [Молодой энтузиаст] сидел в это время  в  сырой  камере  Верхнеуральского

изолятора. Ревматизм или какое-то костное недомогание  перегнуло  старика  в

позвоночнике, и он не мог разгибаться. Спасибо, сидел он в камере не один, с

ним - некий швед, и вылечил ему спину спортивным массажем.

   Шведы не так часто сидят в советских тюрьмах. С одним шведом,  вспоминаю,

сидел и я. Его звали Эрик...

   - ...Арвид Андерсен? - с живостью переспрашивает В. А. (Он очень живо и

говорит и движется.)

   Ну, надо же! Так это Арвид его и вылечил массажем! Ну, до чего ж,  ну  до

чего ж я тесен! - напоминает нам Архипелаг в напутствие. Вот, значит,  куда

везли Арвида три года назад - в  Уральский  изолятор.  И  что-то  не  очень

вступились за голубчика Атлантический пакт и папа-миллиардер. *(2)

   А тем временем нас по одному начинают вызывать в Областную Комендатуру -

это тут же,  во  дворе  облВД,  это - такой  полковник,  майор  и  многие

лейтенанты,  которые  заведуют  всеми  ссыльными  Джамбульской  области.   К

полковнику, впрочем, нам ходу нет, майор лишь просматривает наши  лица,  как

газетные заголовки, а [оформляют] нас лейтенанты, красиво пишущие перьями.

   Лагерный опыт отчётливо бьёт меня под бок: смотри! в эти короткие  минуты

решается вся твоя будущая  судьба!  Не  теряй  времени!  Требуй,  настаивай,

протестуй! Напрягись, извернись, изобрети что-нибудь, почему ты  обязательно

должен остаться в областном городе или  получить  самый  близкий  и  удобный

район. (И причина эта есть, только я не знаю о ней: второй год растут во мне

метастазы после лагерной незаконченной операции.)

   Не-ет, я уже не тот... Я не тот уже, каким начинал срок. Какая-то  высшая

малоподвижность снизошла на меня, и мне приятно в ней пребывать. Мне приятно

не пользоваться суетливым лагерным  опытом.  Мне  отвратительно  придумывать

сейчас убогий жалкий предлог. Никто из людей  ничего  не  знает  наперёд.  И

самая большая беда может постичь человека в наилучшем месте, и самое большое

счастье разыщет его - в  наидурном.  Да  даже  узнать,  расспросить,  какие

районы области хорошие, какие плохие - я не  успел,  я  занят  был  судьбой

старого инженера.

   На его деле  какая-то  охранительная  резолюция  стоит,  потому  что  ему

разрешают выйти пешком  своими  ногами  в  город,  дойти  до  ОблВодСтроя  и

спросить  себе  там  работы.  А  всем   остальным   нам   одно   назначение:

Кок-Терекский  район.  Это - кусок  пустыни  на  севере  области,  начало

безжизненной Бет-Пак-Дала, занимающей весь  центр  Казахстана.  Вот  тебе  и

виноград!..

   Фамилию каждого из нас кругловато  вписывают  в  бланк,  отпечатанный  на

корявой рыжей бумаге, ставят число, подкладывают нам - распишитесь.

   Где  это  я  уже  встречал  подобное?  Ах,  это   когда   мне   объявляли

постановление ОСО. Тогда тоже вся задача была - взять ручку и  расписаться.

Только тогда бумага была московская, гладкая. Перо и чернила, впрочем, такие

же дрянные.

   Итак, что' же  мне  "объявлено  сего  числа"?  Что  я,  имярек,  ссылаюсь

[навечно] в такой-то район под гласный надзор (старая царская терминология!)

районного МГБ и в случае самовольного отъезда за пределы района  буду  судим

по Указу Президиума Верхсовета, предусматривающему наказание  20  (двадцать)

лет каторжных работ.

   Ну что ж, всё законно. Ничто не удивляет нас. Мы охотно подписываем. *(3)

В моей  голове  настойчиво  закручивается  эпиграмма,  немного  длинноватая,

правда:

 

   Чтоб сразу, как молот кузнечный

   Обрушить по хрупкой судьбе, -Бумажку: я сослан [навечно]

   Под гласный надзор МГБ.

   Я выкружил подпись беспечно.

   Есть Альпы. Базальты. Есть - Млечный,

   Есть звёзды - не те, безупречно

   Сверкающие на тебе.

   Мне лестно быть [вечным], конечно!

   Но - вечно ли МГБ ?

 

   Приходит Владимир Александрович из города, я читаю ему  эпиграмму,  и  мы

смеёмся - смеёмся как дети, как арестанты, как безгрешные  люди.  У  В.  А.

очень светлый смех - напоминает смех К. И.  Страховича.  И  сходство  между

ними глубокое: это люди - слишком ушедшие в интеллект,  и  никак  не  могут

страдания тела разрушить их душевное равновесие.

   А между тем и сейчас у него мало весёлого. Сослали его, конечно, не сюда,

ошиблись, как полагается. Только из Фрунзе могли  назначить  его  в  Чуйскую

долину, в места его бывших  работ.  А  здесь  Водстрой  занимается  арыками.

Самодовольный полуграмотный казах, начальник  Водстроя,  удостоил  создателя

Чуйской системы ирригации постоять у порога кабинета,  позвонил  в  обком  и

согласился принять младшим гидротехником, как девчонку после училища.  А  во

Фрунзе - нельзя: другая республика.

   Ка'к  одной  фразой  описать  всю  русскую  историю?  Страна   задушенных

возможностей.

   Но всё  же  потирает  руки  седенький:  знают  его  учёные,  может  быть,

перетащат. Расписывается и он, что сослан навечно, а если отлучится - будет

отбывать каторгу до 93-х лет. Я подношу ему  вещи  до  ворот - до  черты,

которую запрещено мне переступать. Сейчас он пойдёт снимать у  добрых  людей

угол комнаты и грозится выписать старуху из Москвы. Дети?.. Дети не приедут.

Говорят, нельзя бросать московские квартиры. А еще родственники? Брат  есть.

Но у брата  глубоконесчастная  судьба:  он  историк,  не  понял  Октябрьской

революции, покинул родину и теперь, бедняга, заведует  кафедрой  Византии  в

Колумбийском университете. Мы еще раз смеемся, жалеем брата и обнимаемся  на

прощание. Вот промелькнул еще один замечательный человек и ушёл навсегда.

   А нас, остальных, почему-то держат еще сутки и сутки в маленькой каморке,

где на дурном щелястом полу мы спим вплотную, еле вытягивая  ноги  в  длину.

Это напоминает мне тот карцер, с которого  я  начал  свой  срок  восемь  лет

назад. [Освобождённых], нас на ночь запирают на замок,  предлагая,  если  мы

хотим, взять внутрь парашу. От тюрьмы только то отличие, что эти дни нас уже

не кормят бесплатно, мы  даём  свои  деньги  и  на  них  с  базара  приносят

чего-нибудь.

   На третьи сутки приходит самый настоящий конвой с  карабинами,  нам  дают

расписаться, что мы получили деньги на дорогу  и  на  еду,  дорожные  деньги

тотчас у нас отбирает конвой (якобы - покупать  билеты,  на  самом  деле,

напугав проводников, провезут нас бесплатно, деньги возьмут себе, это уж  их

заработок), строят нас колонной по двое с вещами и  ведут  к  вокзалу  опять

между рядами тополей. Поют птицы, гудит весна - а ведь только 2-е марта! Мы

в ватном, жарко, но рады, что на юге. Кому-кому, а невольному человеку круче

всего достаётся от морозов.

   Целый день везут нас  медленным  поездом  навстречу  тому,  как  мы  сюда

приехали, потом, от станции Чу, километров десять гонят пешком. Наши мешки и

чемоданы заставляют  нас  славно  взопреть,  мы  клонимся,  спотыкаемся,  но

волочим: каждая тряпочка, вынесенная через лагерную  вахту,  еще  пригодится

нашему  нищему  телу.  А  на  мне - две  телогрейки  (одну   замотал   по

инвентаризации) и сверх того - многострадальная фронтовая шинель,  истёртая

и по фронтовой земле и по лагерной - как же теперь её, рыжую, замусоленную,

бросить?

   День кончается - мы не доехали.  Значит,  опять  ночевать  в  тюрьме,  в

Новотроицком. Уж как давно мы свободны - а всё  тюрьма  и  тюрьма.  Камера,

голый пол, глазок, оправка, руки назад, кипяток - и только пайки  не  дают:

ведь мы уже [свободные].

   На  утро  подгоняют  грузовик,  приходит   за   нами   тот   же   конвой,

переночевавший без казармы. Еще 60 км  вглубь  степи.  Застреваем  в  мокрых

низинках, соскакиваем с грузовика (прежде,  зэками,  не  могли)  и  толкаем,

толкаем его из грязи, чтобы скорей  миновало  дорожное  разнообразие,  чтобы

скорей приехать в вечную ссылку. А конвой стоит полукругом и охраняет нас.

   Мелькают километры степи.  Сколько  глазу  хватает,  справа  и  слева -

жёсткая серая несъедобная трава, и редко-редко -   казахский  убогий  аул  с

кущицей деревьев. Наконец  впереди,  за  степной  округлостью,  показываются

вершинки немногих тополей (Кок-Терек - "зелёный тополь").

   Приехали!  Грузовик  несётся  между  чеченскими  и  казахскими  саманными

мазанками, вздувает облако пыли, привлекает на себя стаю  негодующих  собак.

Сторонятся милые ишаки в маленьких  бричках,  из  одного  двора  медленно  и

презрительно на нас оглядывается верблюд. Есть и люди, но глаза  наши  видят

только женщин, этих необыкновенных забытых женщин: вон чернявенькая с порога

следит за нашей машиной, приложив ладонь козырьком; вон сразу  трое  идут  в

пёстрых красных платьях. Все - не  русские.  "Ничего,  есть  еще  для  нас

невесты!" - бодро кричит мне на ухо сорокалетний капитан дальнего  плавания

В. И. Василенко, который в Экибастузе гладко прожил заведующим прачечной,  а

теперь ехал на волю расправлять крылья, искать себе корабля.

   Миновав раймаг,  чайную,  амбулаторию,  почту,  райисполком,  райком  под

шифером, дом культуры под камышом, - грузовик  наш  останавливается  около

дома МВД-МГБ. Все в пыли, мы спрыгиваем, входим в  его  палисадник  и,  мало

стесняясь центральной улицей, моемся тут до пояса.

   Через улицу, прямо против МГБ, стоит одноэтажное, но высокое удивительное

здание: четыре дорических колонны всерьёз несут на себе поддельный портик, у

подошвы колонн - две ступени, облицованные под гладкий камень, а  над  всем

этим - потемневшая соломенная крыша.  Сердце  не  может  не  забиться:  это

школа! десятилетка. Но не  бейся,  молчи,  несносное:  это  здание  тебя  не

касается.

   Пересекая центральную улицу,  туда,  в  заветные  школьные  ворота,  идёт

девушка с завитыми локонами, чистенькая,  подобранная  в  талии  жакета  как

осочка. Она идёт - и касается ли  земли?  Она - [учительница!]  Она  так

молода, что не могла еще кончить института.  Значит - семилетка  и  целый

педагогический техникум! Как я завидую ей! Какая бездна  между  ею  и  мной,

чернорабочим. Мы - разных сословий, и я никогда не осмелился бы провести её

под руку.

   А  между  тем  новоприбывшими,  по  очереди  [выдёргивая]  их  к  себе  в

молчаливый  кабинет,  стал  заниматься...  кто  же  бы?  Да  конечно  [кум],

оперуполномоченный! И в ссылке он есть, и тут он - главное лицо!

   Первая встреча очень важна: ведь нам с ним играть в кошки-мышки не месяц,

а [[вечно]]. Сейчас я переступлю его порог, и мы будем  приглядываться  друг

ко другу исподтишка. Очень молодой казах, он скрывается  за  замкнутостью  и

вежливостью, я - за простоватостью. Мы оба понимаем,  что  наши  незначащие

фразы, вроде - "вот вам лист бумаги", "а какой ручкой я  могу  писать?" -

это уже поединок. Но для меня важно показать, что я даже не  догадываюсь  об

этом. Я просто, видимо, всегда такой,  нараспашку,  без  хитростей.  Ну  же,

бронзовый леший, помечай у себя в  мозгу:  этот - особого  наблюдения  не

требует, приехал мирно жить, заключение пошло ему на пользу".

   Что я должен заполнить? Анкету, конечно. И автобиографию. Этим  откроется

новая папка, вот приготовленная  на  столе.  Потом  сюда  будут  подшиваться

доносы на меня, характеристики от должностных лиц. И как только  в  контурах

соскребётся новое [дело] и будет из центра сигнал [сажать] -   меня  посадят

(вот здесь, на заднем дворе, саманная тюрьма) и вмажут новую [десятку].

   Я  подаю  начинательные  бумаги,  опер  прочитывает  их  и  накалывает  в

скоросшиватель.

  - А  не   скажете,   где   здесь   райОНО?  -   вдруг   спрашиваю   я

беззаботно-вежливо.

   А он вежливо объясняет. Он не вскидывает удивлённо бровей. Отсюда я делаю

вывод, что могу идти наниматься, МГБ  не  возражает.  (Конечно,  как  старый

арестант, я не продешевился, не спросил его прямо: а [можно ли] мне работать

в системе народного образования?)

   - Скажите, а когда я смогу туда пройти без конвоя?

   Он пожимает плечами:

   - Вообще, сегодня, пока к вам тут при... - желательно,  чтобы  вы  не

выходили за ворота. Но по служебному вопросу сходить можно.

   И вот я [[иду]]! Все ли понимают это великое свободное слово?  Я  [[сам]]

иду! Ни с боков, ни сзади не  нависают  автоматы.  Я  оборачиваюсь:  никого!

Захочу, пойду правой стороною, мимо школьного забора, где  в  луже  копается

большая свинья. Захочу, пойду левой стороною, где бродят и роются куры перед

самым райОНО.

   Двести метров я прохожу до райОНО - а спина  моя,  вечно  согнутая,  уже

чуть-чуть распрямилась, а манеры уже  чуть-чуть  развязнее.  За  эти  двести

метров я перешёл в следующее гражданское сословие.

   Я  вхожу   в   старой   шерстяной   гимнастёрке   фронтовых   времён,   в

старых-престарых диагоналевых брюках. А ботинки - лагерные,  свинокожие,  и

еле упрятаны в них торчащие уши портянок.

   Сидят два толстых казаха - два инспектора райОНО, согласно надписям.

   - Я хотел бы поступить на работу,  в  школу, - говорю  я  с  растущей

убеждённостью и даже как бы лёгкостью, будто спрашиваю, где у них тут графин

с водой.

   Они настораживаются. Всё-таки в аул,  среди  пустыни  не  каждые  полчаса

приходит наниматься новый преподаватель. И хотя Кок-Терекский район обширнее

Бельгии, всех лиц с семиклассным образованием здесь знают в лицо.

   - А что вы кончили? - довольно чисто по-русски спрашивают меня.

   - Физмат университета.

   Они даже вздрагивают. Переглядываются. Быстро тараторят по-казахски.

   - А... откуда вы приехали?

   Как будто неясно, я должен всё иим назвать. Какой же дурак  приедет  сюда

нанииматься, да еще в марте месяце?

   - Час назад я приехал сюда в ссылку.

   Они принимают многознающий вид и один за другим исчезают в кабинете зава.

Они ушли - и теперь я вижу на себе взгляд  машинистки  лет  под  пятьдесят,

русской. Миг - как искра, и мы - земляки: с Архипелага и она! Откуда,  [за

что], с какого года? Надежда Николаевна Грекова из  казачьей  новочеркасской

семьи, арестована в 37-м, простая  машинистка  и  всем  арсеналом  [органов]

убеждена,  что   состояла   в   какой-то   фантастической   террористической

организации. Десять лет, а теперь - [повторница], и - вечная ссылка.

   Понижая голос  и  оглядываясь  на  притворенную  дверь  заведующего,  она

толково  информирует  меня:  две  десятилетки,  несколько  семилеток,  район

задыхается без математиков, нет ни одного с  высшим  образованием,  а  какие

такие бывают физики - тут и не видели никогда. Звонок из кабинета. Несмотря

на полноту, машинистка вскакивает, бодро бежит - вся служба, и на  возврате

громко официально вызывает меня.

   Красная скатерть на столе. На диване - оба  толстых  инспектора,  очень

удобно  сидят.  В  большом  кресле  под  портретом  Сталина - заведующий:

маленькая гибкая привлекательная казашка с манерами  кошки  и  змеи.  Сталин

недобро усмехается мне с портрета.

   Меня сажают у  двери,  вдали,  как  подследственного.  Заводят  никчёмный

тягостный разговор, потому особенно долгий, что пару  фраз  сказав  со  мною

по-русски, они потом десять минут переговариваются по-казахски, а я сижу как

дурак. Меня расспрашивают  подробно  где  и  когда  я  преподавал,  выражают

сомнение, не забыл ли я своего предмета или  методики.  Затем  после  всяких

заминок и вздохов, что нет мест, что  математиками  и  физиками  переполнены

школы района, и даже полставки  трудно  выкроить,  что  воспитание  молодого

человека нашей эпохи - ответственная задача, - они  подводят  к  главному:

[за что] я сидел? в чём именно моё преступление? Кошка-змея  заранее  жмурит

лукавые глаза, будто багровый свет  моего  преступления  уже  ударяет  в  её

партийное лицо. Я смотрю поверх неё в зловещее  лицо  сатаны,  искалечившего

всю мою жизнь. Что я могу перед его  портретом  рассказать  о  наших  с  ним

отношениях?

   Я пугаю этих просветителей, есть такой арестантский приём: о чём они меня

спрашивают - это государственная тайна, рассказывать я  не  имею  права.  А

короче я хочу знать, принимают они меня на работу или нет.

   И опять, и опять они переговариваются по-казахски. Кто такой смелый,  что

на собственный страх примет на работу государственного преступника? Но выход

у них есть: они дают мне  писать  автобиографию,  заполнять  анкету  в  двух

экземплярах. Знакомое дело! Бумага всё терпит. Не час ли  назад  я  это  уже

заполнял? И заполнив еще раз, возвращаюсь в МГБ.

   С интересом обхожу я их двор, их самодельную внутреннюю  тюрьму,  смотрю,

как, подражая взрослым, и они безо всякой надобности пробили  в  глинобитном

заборе окошко для приёма передач, хотя забор так низок,  что  и  без  окошка

можно передать корзину. Но без окошка - что' ж будет за МГБ? Я брожу по  их

двору и нахожу, что мне здесь гораздо легче дышится, чем в  затхлом  райОНО:

оттуда загадочным кажется МГБ, и  инспектора  леденеют.  А  тут - [родное

министерство].  Вот  три  лба  коменданта  (два  офицера  среди  них),   они

откровенно поставлены за нами наблюдать, и мы - их хлеб. Никакой загадки.

   Коменданты оказываются покладистыми и разрешают нам провести  ночь  не  в

запертой комнате, а во дворе, на сене.

   Ночь под открытым небом! Мы  забыли,  что  это  значит!..  Всегда  замки,

всегда решётки, всегда стены и потолок. Куда там спать! Я хожу, хожу и  хожу

по  залитому  нежным  лунным  светом  хозяйственному   притюремному   двору.

Отпряжённая телега, колодец, водопойное корыто,  стожок  сена,  чёрные  тени

лошадей под навесом - всё это так мирно, даже старинно, без жестокой печати

МВД. Третье марта - а ничуть не похолодало к  ночи,  тот  же  почти  летний

воздух,  что  днём.  Над  разбросанным  Кок-Тереком  ревут  ишаки,  подолгу,

страстно, вновь и вновь, сообщая ишачкам о своей любви, об избытке приливших

сил - и вероятно ответы иша'чек тоже в этом рёве. Я плохо различаю  голоса,

вот низкие могучие рёвы - может, верблюжьи. Мне кажется, будь у меня голос,

и я  бы  сейчас  заревел  на  луну:  я  буду  здесь  дышать!  я  буду  здесь

передвигаться!

   Не может быть, чтобы я не пробил этого бумажного занавеса  анкет!  В  эту

трубную  ночь  я  чувствую   превосходство   над   трусливыми   чиновниками.

Преподавать! - снова почувствовать себя  человеком!  Стремительно  войти  в

класс и огненно обежать ребячьи лица! Палец, протянутый к чертежу - и  все

не  дышат!  Разгадка  дополнительного   построения  -   и   все   вздыхают

освобождённо.

   Не могу спать! Хожу, хожу, хожу под луной. Поют ишаки! Поют  верблюды!  И

всё поёт во мне: свободен! свободен!

   Наконец, я ложусь подле товарищей на сено под навесом. В  двух  шагах  от

нас стоят лошади у своих яслей и всю ночь мирно жуют сено. И кажется, ничего

роднее этого звука нельзя было во всей вселенной придумать для нашей  первой

полусвободной ночи.

   Жуйте, беззлобные! Жуйте, лошадки!..

 

   На следующий день нам  разрешают  уйти  на  частные  квартиры.  По  своим

средствам я нахожу  себе  домик-курятник - с  единственным  подслеповатым

окошком и такой низенький, что даже посередине, где крыша  поднимается  выше

всего, я не могу выпрямиться в рост. "Мне б избёнку пониже..." - когда-то в

тюрьме писал я мечтательно о ссылке. Но всё-таки мало  приятно,  что  головы

нельзя поднять. Зато - отдельный  домик!  Пол - земляной,  на  него -

лагерную  телогрейку,  вот  и  постель!  Но   тут   же   ссыльный   инженер,

преподаватель Баумановского института,  Александр  Климентьевич  Зданюкевич,

одолжает мне пару деревянных ящиков, на которых я устраиваюсь  с  комфортом.

Керосиновой лампы у меня еще нет (ничего нет! - каждую нужную вещь придется

выбрать и купить, как будто ты на земле впервые) - но я даже не жалею,  что

нет лампы. Все годы в камерах и бараках резал души казённый свет, а теперь я

блаженствую в темноте. И темнота может стать элементом свободы! В темноте  и

тишине (могло бы радио доноситься из площадного динамика, но третий день оно

в Кок-Тереке бездействует) я просто так лежу на ящиках - и наслаждаюсь!

   Чего мне еще хотеть?..

   Однако утро 6 марта  превосходит  все  возможные  желания!  Моя  хозяйка,

новгородская ссыльная бабушка Чадова, шёпотом, не осмеливаясь вслух, говорит

мне:

   - Поди-ка там радио послушай. Что-то мне сказали, повторить боюсь.

   Действительно, заговорило. Я иду на центральную площадь. Толпа человек  в

двести - очень много для Кок-Терека, сбилась  под  пасмурным  небом  вокруг

столба, под громкоговорителем. Среди толпы - много казахов, притом  старых.

С лысых голов они сняли пышные рыжие шапки из ондатры и держат в руках.  Они

очень скорбны. Молодые - равнодушнее. У двух-трёх трактористов  фуражки  не

сняты. Не сниму, конечно, и я. Я еще не разобрал  слов  диктора  (его  голос

надрывается от драматической игры) - но уже осеняет меня понимание.

   Миг, который мы с друзьями призывали еще во  студентах!  Миг,  о  котором

молятся все зэки  ГУЛаг'а  (кроме  ортодоксов)!  Умер,  азиатский  диктатор!

Скорёжился, злодей!  О,  какое  открытое  ликование  сейчас  там  у  нас,  в

Особлаге! А здесь стоят школьные  учительницы,  русские  девушки,  и  рыдают

навзрыд: "Как же мы теперь будем?.." Родимого  потеряли...  Крикнуть  бы  им

сейчас через площадь: "Так и будете! Отцов ваших не расстреляют! Женихов  не

посадят! И сами не будете ЧС!"

   Хочется вопить перед репродуктором, даже отплясать  дикарский  танец!  Но

увы, медлительны реки истории. И лицо моё, ко всему тренированное, принимает

тримасу горестного внимания. Пока - притворяться, по-прежнему притворяться.

   И всё же великолепно ознаменовано начало моей ссылки!

   Этот весь день уходит у меня опять на стихотворение - "Пятое марта".

 

   Минует десяток дней - и в борьбе за  портфели  и  в  опаске  друг  перед

другом  семибоярщина  упраздняет  вовсе  МГБ!  Так  правильно  я  усомнился:

[[вечно]] ли МГБ? *(4)

   И что' ж на земле тогда  вечно,  кроме  несправедливости,  неравенства  и

рабства?..

 

 

   1. К концу 1917 г. Васильев практически возглавил  департамент  земельных

улучшений.

 

   2. Павел Веселов (Стокгольм), занятый  ныне  другими  захватами  шведских

граждан советскими властями, проаналиэировав  рассказы  Э.  А.  Андерсена  о

себе, высказывает предположение: что и по внешнему виду и по форме названной

им фамилии Э. А. скорее [[норвежец]],  но  по  каким-то  причинам  предпочел

выдавать себя за шведа. Норвежцы,  бежав  из  страны  после  1940  г.,  и  в

английской армии служили несравнимо чаще, чем, м. б. одиночные шведы. Э.  А.

мог иметь английскую родственную связь с какими-то Робертсонами, но  родство

с [[генералом]] Робертсоном придумать, чтобы поднять себе цену перед МГБ. Не

исключено, что в Западном Берлине после войны он служил в  военной  разведке

союзников, чем и заинтересовал МГБ. Вероятно,  и  в  Москву  он  приезжал  в

составе английской или норвежской делегации, а не шведской (такая,  кажется,

и не ездила), но был там третьестепенным лицом. Может быть,  МГБ  предлагало

ему стать двойником-разведчиком, и за этот отказ он  получил  свои  20  лет.

Отец  Эрика  мог  быть  дельцом,  но  не  такого  масштаба.   Однако,   Эрик

преувеличивал, и даже знакомство своего отца с Громыкой  (отчего  гебисты  и

показали его Громыко) - чтобы заинтересовать МГБ выкупом  и  таким  образом

дать знать о себе на Запад.

 

   3. Годами позже я достану Уголовный кодекс РСФСР и с удовольствием прочту

там в статье 35-й: что ссылка назначается на срок от трёх [[до десяти]] лет,

в качестве же дополнительной к заключению может быть только [[до пяти]] лет.

(Это - гордость советских юристов: что начиная  еше  с  уголовного  кодекса

1922 года в советском  [[праве]]  нет  бессрочных  правопоражений  и  вообще

бессрочных репрессий, кроме самой жуткой из них - бессрочного  изгнания  из

пределов СССР. И в этом "важное принципиальное отличие советского  права  от

буржуазного" (Сборник "От тюрем...").  Так-то  так,  но  экономя  труд  МВД,

пожалуй [[вечную]]-то выписывать проще: не надо следить за концами сроков да

морочиться обновлять их.

   И еще в  статье  35-й,  что  ссылка  даётся  только  особым  определением

[[суда]]. Ну, хотя бы ОСО? Но даже и не ОСО, а дежурный лейтенант  выписывал

нам вечную ссылку.

 

   4. Правда, через полгода вернут нам КГБ, штаты прежние.

 

<<< Александр Солженицын: АРХИПЕЛАГ ГУЛаг     Следующая глава  >>> 

 

Смотрите также:

В. Шаламов. Колымские рассказы. Очерки преступного мира

Архипелаг ГУЛАГ

Троцкий "Сталин"

"Дело" Гумилёва
Воспоминания дочери Сталина

Тамбовский волк тебе товарищ