Вся электронная библиотека      Поиск по сайту

ИСТОРИЯ РОССИЙСКОЙ ЭКОНОМИКИ

Возникновение экономики государственного социализма

 

Смотрите также:

всемирная история экономики

региональная экономика

история экономики

В нашей литературе встречались попытки объяснить прекращение новой экономической политики и переход к модели "сталинского социализма " исключительно субъективными причинами: намерениями руководителей большевистской партии и Советского государства, их амбициями, личностными качествами и даже болезнями. Обычный мотив такого рода публикаций сводился к тому, что "сталинский социализм" был построен исключительно с помощью насилия, зиждился на насилии и практически не имел социальной базы.

 

Мне кажется, что такого рода объяснения — сильное упрощение. Не меньшим упрощением является попытка объяснить переход к политике государственного социализма исключительно идеологическими мотивами, приверженностью догмам марксизма. Мы уже видели, что большевики легко меняли и тактику, и стратегию в экономической политике, если этого требовали интересы сохранения собственной власти.

 

Добросовестный взгляд в историю требует более корректных объяснений российского феномена. Читатель уже понял, что для меня "государственный социализм" и "сталинский социализм" — это синонимы. Личностными качествами "вождя" очень трудно объяснить, каким образом эта модель сохранялась почти нетронутой еще 40 лет после смерти И. В. Сталина. Тут нужен иной — политико-экономический взгляд в историю. И прежде всего стоит еще раз взглянуть на социально-классовую структуру советского общества середины 20-х годов XX века.

 

Я не без опасений предлагаю свою версию: главной причиной возникновения и длительного существования сталинской модели государственного социализма является крестьянский характер населения республики, в которой осуществлялась пролетарская власть. С самого начала надо верно расставить акценты. Я ни в коем случае не пытаюсь обвинить крестьянство в сталинских деформациях российской экономики. Мне не хотелось бы и морализировать по поводу крестьянского или пролетарского сознания. Речь может идти лишь об объективных различиях в социально-экономическом положении крестьян и рабочих, тех 10 % рабочих, которые стояли у власти в стране, где 80 % населения были крестьянами.

 

Крестьянство никогда в истории, даже ранней, не было однородной массой. Мы уже имели случай приводить статистику социального расслоения русской деревни накануне периода индустриализации. Более трети деревенского населения — это бедняки, ведущие хозяйство по преимуществу с отрицательным воспроизводством, и сельские пролетарии-батраки, вовсе безземельные. Эти люди весьма восприимчивы к идее благосостояния за чужой счет и готовы достичь его ценой недолгой, но решительной борьбы, ценой мгновенного напряжения сил, политической атаки на богачей, к которым они приписывают и просто "справных" середняков. Взять у богатых, экспроприировать собственников крупных капиталов и установить царство уравнительного счастья, в котором никому не дозволено выделяться из общей хотя и серой, но сытой массы. Такой бедняк, разоряющийся или уже разорившийся под ударами враждебного ему рынка, пойдет за Л. Троцким или за "ранним" Н. Бухариным периода его увлечения "левым коммунизмом" (1918—1920). Ему понятны леворадикальные идеи красногвардейской атаки на капитал, захвата, экспроприации. Он склонен к левому экстремизму, он есть социальная база троцкизма, а троцкизм есть его идеология и практика.

 

На другом полюсе социального спектра деревни мы видим действительного богача, капиталиста, "кулака". "Кулака" новой, нэповской генерации (старых-то уже расстреляли в 1919 году), возникшего в результате дифференциации мелкотоварного хозяйства под воздействием стихийных рыночных сил. Если считать в "штуках", то их в деревне немного, всего около 4 % хозяйств. Но экономическая сила их, рассмотренная "по капиталу", несравненно большая: именно они являлись главными нанимателями бедняцкой рабочей силы и арендаторами земли с того времени, как это было разрешено (и даже до этого разрешения). Они ведут расширенное воспроизводство. Эти люди удачливы в хозяйствовании и рыночной борьбе, им нежелательно вмешательство властей в рыночную игру. Для них бедняк — неудачник и лентяй, который сам виноват в собственных несчастьях. К тому же бедняк не прочь прибрать к рукам нажитое им, "кулаком", богатство. Такой крепкий хозяин чутко прислушивается к идеологам "правого реформизма" среди большевиков, ему нравятся статьи и речи "позднего" Н. Бухарина (1925—1928 годов), который ратует за нормальный воспроизводственный процесс, свободный рынок, создающий "равные условия" для всех.*

 

Кто такие кулаки

Кулак — до революции 1917 года — перекупщик, маклак, прасол, сводчик, особенно в хлебной торговле, на базарах и пристанях. После Октябрьской революции 1917 года термин приобрёл иную смысловую окраску, значение понятия «кулачество» меняется в зависимости от направленности курса ВКП(б), фактически либо приближая кулачество к классу середняков, позиционируя кулачество как отдельное посткапиталистическое переходное явление — класса фермеров, либо ограничивая его отдельной категорией сельской элиты, класса эксплуататоров, широко использующей наёмный труд, что будет детально рассмотрено в соответствующих разделах данной статьи.

 

Неоднозначна оценка кулачества и в законодательной базе советского государства, различна терминология, принятая на Пленумах ЦК ВКП(б) и используемая отдельными лидерами РСФСР. Характерна также неоднозначность в отношении советской власти к российскому кулачеству: первоначальный курс на раскулачивание, затем оттепель — «курс на кулака» и наиболее жёсткий курс на ликвидацию кулачества как класса, где «кулак» окончательно становится классовым врагом и противником советской власти.

 

 

И, наконец, основная масса российских крестьян — середняки, составлявшие в 1924 году более 61 % хозяйств. Середняки — самая массовая, но и самая нестабильная часть крестьянства. Осуществляя простое воспроизводство, середняк хочет и не может разбогатеть и страшно боится пролетаризации. Он мечется между ультра революционностью бедняка и основательностью хозяйственного богатея. Середняк может блокироваться с бедняком в борьбе с кулаком, монополизировавшим местный рынок. Но он может блокироваться и с кулаком против притязаний бедняков, сельских пролетариев и деревенских люмпенов*.

 

Его перспективы туманны и неопределенны. Страх перед будущим, неустойчивость социально-экономических и классовых позиций толкают его к поиску "сильной руки", "крепкой власти", "вождя", особенно такого, который обещает, что не позволит ему разориться, поможет в случае крайней опасности, защитит от несправедливых притязаний и кулака и бедняка. Этот крестьянин пойдет за тем олицетворением "вождизма", который, похоже, уверен в своей правоте, не робеет, "успешно" побеждает, а потом и уничтожает одного за другим своих противников слева и справа. Отсюда недалеко до вывода, что "вождь" и есть самый "правильный" и самый крепкий правитель. Он не угрожает экспроприацией земли как троцкистские сторонники "первоначального социалистического накопления". Нет, говорит он, Троцкий не прав, мы не будем отнимать землю у крестьян, мы будем крестьян кооперировать. Он не поддерживает кулаков, как бухаринцы. Нет, говорит он, Бухарин не прав, мы не будем работать на кулаков, мы, напротив, уничтожим кулаков как класс. И вообще, если вы пойдете за мной, жить станет лучше и веселей.

 

Если сегодня ученым не всегда удается разобраться во всех перипетиях идейно-политической борьбы конца 20-х — начала 30-х годов, то крестьянину тех лет это было трудно сделать вдвойне. Ведь все крупные деятели большевистской партии выступали "за народ" и "за социализм", но один из них всегда как-то оказывался правильным борцом за справедливость, а другие — сходили со сцены с клеймом врагов. Этот-то внешний политический результат и сбивал с толку основную часть населения страны — среднее крестьянство. И хотя неизвестно, куда он приведет, но ему, "вождю", хотелось вверить свою судьбу, а вместе с ней и заботу о стабильности государства и народного хозяйства.

 

Шестидесятилетнее господство сталинизма без социальной базы — это теоретический абсурд. Сталинизм опирался на двоякого рода социальные силы.

 

— Левая антибуржуазная и антикулацкая демагогия привлекала бедняцкую часть деревни и люмпенпролетарские слои. Не следует забывать, что в силу неразвитости промышленности, разоряющиеся крестьяне отнюдь не всегда становились пролетариями, они пополняли ряды деклассированных элементов города и деревни. Эти "генералы песчаных карьеров" имели не производительную, а потребительную идеологию, а сталинская пропаганда давала им надежду на лучшее будущее по крайней мере за счет нэпманов и "кулаков".

 

— Среднее крестьянство в своей основной массе надеялось на "вождя", как раньше надеялось на царя, надеялось, что он поможет им отбиться от крайностей внутридеревенской борьбы. К тому же Сталин обещает вроде бы неплохие перспективы: жить артелью, чуть ли не общиной, хозяйствовать самостоятельно, выполняя лишь определенные налоговые обязательства перед государством. Государство обещает помощь в виде машино-тракторных станций, семян, агротехнического и зооветеринарного обслуживания, кредитов. Бедняки войдут в колхоз и не будут больше враждовать, кулаков экспроприируют и вышлют — чем не жизнь! Перспективы были радужными: всем хотелось жить без борьбы, под заботливым крылышком государства, в стороне от крайностей конкуренции и классовых схваток.

 

Кто же знал, что все эти программные установки периода колхозизации обернутся такими бедствиями, которые не могли иметь место даже во время войн. Вряд ли кто из крестьянской массы обратил внимание на тот угрожающий факт, что в 1925 году, когда в деревне, казалось бы, раскрепостились нэпманские силы, руководство в полный голос заговорило о необходимости ускоренной индустриализации страны. И тут же на практике встал вопрос о накоплениях. Пока троцкисты спорили с бухаринцами о том, где взять средства для инвестиций, Сталин прислушивался и ждал. Когда же он понял, что авторитет его укрепился, а в народе появилась вера в его непогрешимость, он принял решение: единственным поставщиком накоплений и рабочей силы для промышленности может быть только крестьянство. Стране нужна крупная индустрия и оборона, а раз так, то абстрактные гуманистические цели социализма могут подождать. Впрочем, даже в теоретических работах о гуманизме социалистического строя Сталин писал с явной неохотой. Не в этом он видел основную цель своей деятельности.

 

Сталинизм победил. Оппозиционные силы, стравленные Сталиным друг с другом, не смогли оказать сопротивления. Власть безропотно была отдана Сталину, а он ее, не сомневаясь, взял.

 

Политика ускоренного продвижения по пути строительства "нового общества" стала преобладать. Проблема темпа индустриального развития приняла фетишистские формы. Благодаря невероятным усилиям народа были достигнуты действительно уникальные результаты. Темп был взвинчен такой, о котором в свое время не мечтал даже ярый сторонник "ускорения" Л. Д. Троцкий. Сравним темпы роста промышленности по предложению троцкистов и реальные темпы "по Сталину*.

 

Только за годы первой пятилетки (1928/29—1932/33) было введено 1500 новых промышленных предприятий. Объем продукции вырос в 3 раза, удельный вес промышленности в ВВП достиг 71 %. Была достигнута технико-экономическая независимость страны, создано собственное машиностроение. Доля производства средств производства в промышленности достигла 51 %. В колхозах было сосредоточено 61 % крестьянских хозяйств, 76 % всех посевов. Было создано почти 2,5 тысячи МТС с 150 тысячами тракторов. За пять лет учебными заведениями страны были подготовлены 170 тысяч специалистов с высшим образованием и 300 тысяч — со средним.

 

Не менее впечатляющими были итоги второй пятилетки. Построено 4500 новых предприятий промышленности. Рост промышленной продукции — в 2 раза. Удельный вес промышленности в ВНП — 77 %. Доля тяжелой промышленности увеличилась до 58 %. В колхозах — 93 % крестьян и 99 % посевных площадей.

 

За две пятилетки созданы новые для России отрасли, оснащенные довольно современной для того времени техникой,— автомобилестроительная, тракторная, нефтехимическая, авиационная.

 

Вот бы остановиться на этом месте, показав замечательные преимущества государственного социализма, да еще напомнив, что западный мир в этот период был поражен "великой депрессией" 1929—1933 годов. Но мы уже говорили, что экономист не может рассматривать абсолютные результаты без соотнесения их с затратами. За счет чего были достигнуты такие уникальные темпы? Как они отразились на жизни рядовых граждан и общества?

 

Отвечая на эти вопросы, невольно вспоминаешь итоги великих преобразований Петра I и не менее великих его предшественников. Приведу лишь несколько фактов в хронологической последовательности.

 

— В 1927 году рабочих крупной промышленности во всем СССР было 2,3 млн. человек, а административный аппарат насчитывал 2 млн. человек, на содержание которого затрачивалось 2 млрд. рублей.

 

— В первом же году первой пятилетки введена карточная система распределения хлеба, просуществовавшая до января 1935 года.

 

— В июне 1929 года узаконена обязательность продажи государству "хлебных излишков " зажиточными крестьянами. У "кулаков " экспроприировано 3,5 млн. тонн зерна вопреки ранее данным гарантиям свободы продажи хлеба.

 

— В 1930—1931 годах выдворено на поселение в неосвоенные районы 381 тысяча крестьянских семей (около 1,8 млн. человек), еще больше крестьян подверглись переселению в границах административных районов без высылки (в свое время Иван Грозный так искоренял новгородские вольности, теперь "искоренялась " вольность крестьянская и производился земельный передел в масштабах всей страны!).

 

— К концу 1930 года 40 % капитальных вложений заморожено в незавершенном строительстве.

 

— Детская смертность в 1935—1939 годах превысила 20 %.

 

— В 1931—1933 годах в стране разразился очередной голод. В тот же период экспортировано 70 млн. пудов зерна.

 

В 1931 году учреждается ГУЛАГ — главное управление лагерей.

 

— В 1932 году принят закон, наказывающий длительными сроками лагерей или расстрелом за хищение колхозной собственности (закон о "пяти колосках").

 

— В 1932 году введена единая паспортная система с обязательной пропиской граждан.

 

—        В январе 1933 года принята директива, запрещающая выезд крестьян из голодающих районов*.

 

— В декабре 1939 года принято постановление "О мероприятиях по улучшению трудовой дисциплины ", предполагающее увольнение с передачей дела в суд за 20 минут опоздания на работу. Запрещены увольнения и переходы с одного места работы на другое по инициативе самих работников. Чем не приписные XVIII века!

 

— В июне 1940 года принят указ о 8-часовом рабочем дне при семидневной рабочей неделе. Уход с работы и несоблюдение стандартов качества стали приравниваться к вредительству.

 

Такого рода примеров можно найти множество. Страна приобретала мощь — люди превращались в "винтики" огромной бюрократической машины. Промышленность бурно росла — люди испытывали постоянный дефицит товаров первой необходимости. Страна оснащалась новейшим вооружением — люди дрожали от возможного увольнения из-за пустяка с последующими репрессиями.

 

Люди, как всегда, жили и трудились ради государства. Государство многое давало людям: образование, здравоохранение, пенсии**. Но и держало их в постоянном подчинении и страхе. Древняя система государственного патернализма восторжествовала. Но сказать, что граждане сильно сопротивлялись, тоже нельзя. Государственный патернализм комфортен.

 

В результате интенсивных преобразований экономики в 1928—1940 годах в стране был создан мощный промышленный потенциал, сделаны значительные шаги в сторону индустриальной цивилизации***. Но социально-экономическая форма не соответствовала содержанию. Капитализм был разрушен, но социализм в его классической модели не был создан. Ведь классическая модель предполагает три важнейших компонента социализма:

 

— высокий уровень благосостояния населения;

— высокую степень демократизма в гражданском обществе;

-   высокий гуманизм отношении между людьми.

 

В развитой форме ничего этого в России не было.

 

Усеченная "модель социализма" во второй половине 30-х годов была объявлена подлинным социализмом, что нашло свое отражение в Конституции СССР 1936 года. И вообще, раз "вождь" сказал, что это социализм, значит так тому и быть.

 

На двадцатом году Советской власти трудящиеся, особенно рабочие, все еще жили надеждами на будущее. Когда же грянула Великая Отечественная война,    все другие интересы, кроме единственного интереса — спасения Родины, отодвинулись на второй план. Опыт первых пятилеток — мгновенной мобилизации ресурсов в нужное время и в нужном месте — помог во время войны. Страна и народ выдержали трагический экзамен. И вместе со страной этот экзамен выдержал строй, который был в ней создан.

 

Демагогия по поводу того, что наши воины защищали Родину, а не строй ничего не объясняет. В таком случае "чувство родины" умаляется до уровня инстинктов. Пусть этот строй не был подлинным социализмом (назовем его мягче — советским вариантом социализма, государственным социализмом), но он устраивал граждан нашей страны, и именно его народ защитил в схватке с фашизмом.

 

СОДЕРЖАНИЕ КНИГИ: «История экономики России»

 

Смотрите также:

 

 Экономика России в XVII веке

 

 Экономика России к концу XVI века

 

 РОССИЯ В ЭПОХУ НОВОГО ВРЕМЕНИ. Экономика России. Социальный состав ...

 

 В России в период новой экономической политики ...

 

 РОССИЯ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ 20 века. Послевоенное восстановление ...

 

 Особенности экономической культуры России XIX века

 

 БАНКИ РОССИИ рыночные преобразования в России

 

 Банковская деятельность. Банковская система России

 

 Центральный банк Российской Федерации (ЦБР). Статус, задачи ...

 

 Современные формы предпринимательской деятельности в России. Виды ...

 

 Россия на пути капиталистического развития. Социально ...

 

 Проблемы малого бизнеса в России и пути их преодоления ...

 

 Дальнейшие перспективы и проблемы для России

 

 БАНКИРСКИЕ ДОМА В ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ЖИЗНИ ПОРЕФОРМЕННОЙ РОССИИ