Вся библиотека >>>

Содержание книги >>>

 

Всемирная история

Культура древнего Рима


Европа

 

3. НА ПУТЯХ К МИРОВОЙ РЕЛИГИИ. РЕЛИГИЯ ИМПЕРИИ

 

Религия эпохи Империи представляет собой чрезвычайно сложное явление, столь же неоднородное, как неоднородна была сама Римская империя с входившими в ее состав народами, племенами, различными социально-экономическими укладами, различными классами и социальными слоями. К тому же она не оставалась неизменной, а эволюционировала под влиянием эволюции общественной структуры и политики правительства. Огромную роль, и чем далее тем более, играла теперь официальная пропаганда, имевшая своих сторонников и противников, отвечавших на нее поисками своих, новых путей.

В современной литературе утвердилась варьирующаяся, ио в основе своей одинаковая схема истории римской религии при Империи. Согласно этой схеме Август в соответствии со своей реставрационной политикой восстанавливал приходившие в упадок религиозные институты «предков» — храмы, жреческие коллегии, праздники, дополнив их ставшим официальной религией императорским культом (на Востоке принявшем форму обожествления правящих императоров, на Западе — форму почитания Гения живых и обожествления, умерших императоров) в соединении с культом Рима, при Адриане получившим храм в качестве Dea Roma. Но сухая римская религия и чисто политический императорский культ не удовлетворяли эмоциональные потребности населения державы. Высшие классы искали прибежища в философии, в первую очередь стоической, низшие — в восточпых культах, действовавших па чувства верующих красочными ритуалами, мистериями, сознанием причастности к божеству, надеждой па загробное блаженство, формами организации верующих в братства, заменившие прежние общности людей, близких по этносу и статусу. Старые и новые, туземные и римские боги сливались, сливались их функции и атрибуты, иногда переносившиеся на какого-либо одного бога, всемогущего, великого, например на бога или богиню, получавших зпитег Пантей (со временем такое единое божество под влиянием восточных солярных культов все более связывалось с Солнцем). Почитание таких синкретических богов, т. е. объединявших в своем образе различные элементы многих других культов, представлений и идей, открывало путь к монотеизму и, соответственно, к победе христианства. С Востока же шли почитание светил, астрология, магия, пристрастие к сложным, непопятпым непосвященным символам, демонология. От низших классов все эти тепденции переходили к высшим и привели к полному слиянию философии и религии, к торжеству иррационализма и к полнейшей деградации строившегося на приоритете разума и познания античного мировоззрения, что в этой среде расчистило путь христианской теологии. Старая религия вплоть до окодчатель-ной победы христианства сохранялась только среди крестьян и в фамильных культах, поскольку фамилия менее других институтов была затронута внешпими влияниями.

Многие элементы э'той схемы, видимо, отвечают действительности, другие вызывают известные сомнения, ибо основаны, так сказать, более на ярком, красочном, чем на массовом материале. Между тем именно этот массовый, эпиграфический материал не подтверждает распространения восточных культов в массах при Республике; не подтверждает он его и для эпохи Империи. Он показывает, что такие, папример, наиболее известные восточные боги, как Митра и Юпитер Долихеп81, не говоря уже о менее распространенных Юпитере Дамасцене, Юпитере Гелиопо-литапском, идентичной Атаргатис богине Сурия и т. п., отнюдь не были особенно популярны среди низших классов Рима, Италии и западяых провинций (в восточных, кроме мест их культа, они вообще мало известны). Дедикантами в огромном большинстве выступают свободнорожденные и несвободнорождепные члены императорской администрации и военпые в те периоды, в которые тот или иной из этих богов почему-либо пользовался особым покровительством императора, и значительно реже частные лица, к тому же часто принадлежавшие к землячествам купцов, происходивших из тех областей, где восточные культы были туземными.

Храмы восточных богов, в том числе и Митреумы, помимо Рима, куда стекались уроженцы всех провинций и имелись приверженцы всех культов и богов, были распространены или в городах и местностях, наиболее тесно связанных с ветеранами, военными и их лагерями, или в крупных торговых городах с их разнойлемепными торговыми землячествами. Из храмов и святилищ и происходит большинство надписей и изображений богов, что также следует учитывать при суждении о количестве и распространении соответствующих памятников. Более популярны были издавна известные и официально признанные Калигулой Исида и Серапис, а также Кибела, праздник в честь которой реформировал и сделал более торжественным и впечатляющим император Клавдий. В основном же надписи показывают, что наиболее популярными оставались боги римские (в западных провинциях и Италии), греческие (в восточных провинциях) и туземные, и недаром именно против римских и греческих богов направляли в основном свои насмешки и обличения ранние христианские авторы. Наконец, следует иметь в виду, что восточные боги проникали в Рим уже значительно эллинизированными, т. е. содержали в себе больший или меньший компонент античной культуры, античного мировоззрения, что давало возможность воспринимать их не как чужеродный, а как могущий быть включенным во всю систему античной религии элемент. То, что было ей абсолютно чуждо, привиться не могло, как показывает неудачная попытка императора Элагабала перенести в Рим культ своего эмесского солнечного бога, хотя Рим, казалось, был готов дать приют самым экзотическим божествам.

Возможно, что излишне большое значение как новому явлению придается синкретизму. Отождествление различных богов на основании сходства их функций, иконографии или иных моментов всегда имело место, о чем говорят и ранние этапы римской религии, когда римляне усваивали богов пантеона соседей, а те — римлян. По мере знакомства с другими народами этот процесс, естественно, расширялся. Римлянин, попадавший на территорию чужого парода, считал своим долгом почтить уважаемое там божество и столь же легко, например, отождествлял кельтского солнечного бога-целителя Белепа с Аполлоном, как некогда отождествлял того же Аполлона со своим Диовпсом или богом горы Go-ракты. С другой стороны, почитатели кельтских и германских богинь — Матерей и Матрон — находили в них сходство с Юноной, Кпбелой, Иси-дой. Соответственно умно?кались функции богов. Например, Дион Хрисо-стом писал о Тюхе, что когда она выступает как справедливая, она Немезида, как царящая в мире необходимость — она Мойра, как ведающая правосудием — она Фемида; земледельцы зовут ее Деметрой, пастухи—Паном (Dion. Chr. Orat., XLIV, 8). Но и это не было абсолютной новостью, так же как часто встречающееся в надписях Империи обращение ко многим божествам или «ко всем богам и богиням», изве-етпое еще из древнего жреческого ритуала, предписывавшего после обращения к тому божеству, которое следовало призвать в данном случае, обратиться затем и ко всем остальным божествамss. В аккумуляции функций божеств играло роль и символическое толкование их образов.

Так, Мать богов Кибела толковалась как висящая в воздухе и кругообразно вращающаяся Земля, символизировавшаяся влекомой львами колесницей Кибелы; ей подчинялись львы, так как материнская любовь может все превзойти; ее министры, корибанты, изображаются с мечами, так как все должны сражаться за родную землю; ее увенчивала башенная корона, так как на земле располагаются города (Serv. Aen., Ill, 113). Подобные интерпретации стали более распространенными, но встречались и прежде. Таким образом, все это не свидетельствовало о появлении чего-то принципиально нового в религии Империи, по сравнению с религией Республики.

Как уже упоминалось, эпиграфический материал не подтверждает мнения о том, что римская религия перестала удовлетворять потребности людей. Множество индивидуальных посвящений тому или иному римскому божеству с обетами и благодарностями за исцеление, избавление от опасности, освобождение от рабства, сделанных «вследствие видения», «сна», «по приказу бога», показывает, что присутствие наиболее чтимого божества ощущалось верующим постоянно, значит, его потребность в общении с богом удовлетворялась, причем не в результате соблюдения сухих ритуальных предписаний, а именно в результате соответствующего эмоционального настроя. Он поддерживался множеством освященных мест — loci (алтарей, часовен, храмов), значительную часть которых верующие па свой счет, своим трудом сооружали и украшали коллективно или индивидуально, а также праздниками, различными обрядами (большое место среди них по-прежнему занимали различные очистите льпые обряды, жертвоприношения, совместные сакральные трапезы) , отправлением верующими различных неофициальных и полуофициальных жреческих должностей (mmistri, magistri, antistites, sacer-dotes) S4 при местах культа, в фамилиях, коллегиях, селах, патах, городах.

И все же, хотя тезис об упадке традиционных римских божеств и культов и замене их восточными не подтверждается, в религиозной жизни Империи происходили значительные и все усиливавшиеся изменения, наметившиеся уже в конце Республики, но постепенно приобретавшие все большее значение.

Обусловливались они многообразными процессами, шедшими во всех сферах жизни государства. В сферу влияния римской культуры оказались втянутыми огромные массы людей с различными формами общественной организации, остававшимися неизменными или претерпевавшими большие изменения. Резко возросла мобильность населения. Люди знакомились с новыми для них идеями и представлениями, осваивали новые языки. Племена, прежде не имевшие письменности, научались писать по-гречески и до-латыни, а там, где письменность уже существовала, она приобрела гораздо более широкое распространение. Простые люди могли теперь посвящать надписи богам, эпитафии умершим, читать написанную по-латыни и по-гречески литературу, доводившую до них в упрощенном виде идеи философов и религиозных проповедников. Вместе с тем обострявшиеся социальные противоречия углубляли и разрыв в идеологии отдельных классов, сословий, статусов. Рост экономической зависимости большой части населения от богатых и влиятельных собственников и политической зависимости всех от императоров и их военно-бюрократического аппарата сопровождался усилением идеологического нажима. Все власть имущие, начиная от императора и кончая хозяевами рабов и колопов, патронами клиентов, требовали лести, почитапия, молитв за их благополучие на земле и блаженство за гробом.

Для воспитанных на основополагающей для них идее свободы римлян, греков и тех, кто впитал их культуру, со всей остротой встал вопрос, как примирить эту идею с реальпым положением вещей. А такая задача, казавшаяся неразрешимой земными средствами, предполагала обращение к силам неземным, более могущественным. Другжм, тесно связанным с предыдущим и не менее острым являлся вопрос о происхождении -зла. И хотя, как мы видели, уже при Республике процветание негодяев и несчастья хороших людей вызывали сомнение в провидении богов, тогда вопрос о зле в мире особого внимания не привлекал. Видимо, это объясняется тем, что зло связывалось с какими-то вполне реальными причинами — «порчей нравов», корыстолюбием и честолюбием знати, отстранением народа от участия в управлении государством, и жила надежда, что так или ипаче, борьбой или реформами, эти причины можно будет устранить, восстановить справедливость и «золотой век». Теперь, по принятой Августом и развитой его преемниками версии, «золотой век» и царство справедливости уже наступили, бороться стало незачем и не для чего. Поиски причин зла и методов борьбы с ним из сферы социально-политической были перенесены в сферу надземную, космическую,. т. е. религиозную.

Наконец, большую роль играло дальнейшее разложение «римского мифа». В правление Августа оп получил свое окончательное оформление в «Энеиде» Вергилия и «Истории» Тита Ливия, и вместе с тем была выдвинута версия, что миссия Рима наконец достигла своего завершения. Рим и посланный богами Август подчинили к их же благу все народы своей власти, и во всем «круге земель» установились изобилие, процветание и счастье на вечные времена, ибо вечен Рим и непобедим Август. Эта идея стала краеугольным камнем всей последующей официальной идеологии и пропаганды. Но если при Августе многие в нее искренне верили, то со временем сторонников у нее становилось все меньше, а у многих, так или иначе страдавших от существующего строя, она вызывала более или менее осознанный протест. К тому же само понятие «Рим» все более обращалось в некую фикцию. Огромный город с его разноплеменным, принадлежавшим к разным классам, сословиям, статусам населением, контрастами роскоши и нищеты, власти и подчинения ничем уже не напоминал общину более или менее равных граждан, в которой возник «римский миф» со всеми его этическими и религиозными компонентами. Римские граждане теперь были рассеяны по всей империи, и чем дальше, тем больше становилось среди них провинциалов, которые, приняв римские имепа, научившись с грехом пополам писать по-латыни, поклоняясь римским богам и обожествленным императорам, считая себя римлянами, стоящими гораздо выше перегринов, на деле оставались носителями традиций своих племен и народов и никогда не бывали в Риме.

В таких условиях коллектив римских граждан никак не мог оставаться высшей инстанцией одобрепия или осуждения, источпиком общественной и личной этики, глубокой, с детства, привитой потребности служить родине. Сама идея родины как неразрывной общности сограждан, несмотря па все попытки ее поддержать, тускнела. Источником этики и ее блюстителем становится мир богов. От них стали ждать награды и наказания за соблюдение или нарушение моральных норм. Соответственно боги, так сказать, из внешнего фактора становятся внутренним. Всеобщей становится вера в Гения как искру божества, живущую в человеке, в божественность человеческой души, родственной богам, которые знают благодаря ей не только поступки, но намерения, мысли людей, приобретавшие все более важное, самостоятельное, независящее от поступков значение.

Упомянутые факторы действовали во все время существования Римской империи. Но с особой силой они стали проявляться в ходе «кризиса III века», когда окончательно подорванной оказалась вера в «золотой век», «непобедимого императора», «вечный Рим», когда города, еще хранившие традиции античной гражданской общины, стали хиреть, а на смену составлявшим опору принципата, более или менее романизированным муниципальным слоям стала приходить из глубин провинций и из-за их грапиц новая знать, связанная с иными, отличными от античных, традициями. Все это и определило пути, по которым шла римская религия или, вернее, религии населения Римской империи:, а также их место в общей культурной жизни того времени.

Наиболее заметным внешним фактором в ее истории было установление со времен Августа императорского культа. Как уже говорилось, ничего принципиально нового он не внес: обожествление римских государственных деятелей уже намечалось, в восточных провинциях культ царей был обычен, и обожествление вождей и царей было хорошо известно в ряде западных провинций (памятники такого культа известны в доримской Испании, доримской Галлии, в Нумидии и Мавритании, где были обожествлены цари Масинисса, Миципса, Юба, Гулусса, Гиемисал. Очень древними были, как мы видели, культ Гения главы фамилии и его превращение после смерти в бога для своих детей. Август же как «отец отечества» при римской склонности отождествлять государство с огромной фамилией, а фамилию с маленькой республикой, естественно, мог претендовать на отношение к себе граждан, аналогичное отношению членов фамилии к ее отцу. Плиний Старший, писал, что «бог —это помощь человека человеку», которая открывает путь к вечной славе; таким путем идет Беспасиан, а воздавать благодарность благодетелям и возводить их в число богов — древнейший обычай (N. Н., II, 5).

Новой была стройная организация и массовый характер созданного Августом и развитого его преемниками культа. Привязанность плебса к запрещавшимся сенатом компитальным коллегиям была учтена Августом, сумевшим с обычным для него мастерством социальной демагогии и якобы удовлетворить желания плебса, и вытравить из компитальных организаций мятежный дух, поставив их на службу новому режиму. Во всех 265 кварталах Рима, а также в италийских городах из числа пло-беев, вольноотпущенников и рабов избирались магистры и министры компитальных Ларов и Гения Августа. Они обслуживали и организовывали посвященные этим божествам празднества и церемонии, сооружали святилища, алтари, статуи, оборудовали места собраний и общих трапез. Иногда этот культ непосредственно сменял прежние официальные культы городов, например Меркурия и Май в Помпеях, обслуживавшийся выходцами из той же среды.

В провинциях, насколько мы можем судить по относящейся к 12 г. .надписи, регулировавшей культ Рима и Августа в Нарбонне, к его отправлению привлекалась и местная знать (всадники), и вольноотпущенники. Само собой разумелось, что после смерти Август станет богом. Характерна метрическая надпись примшшдария Л. Аврелия Руфа, посвященная, видимо, наследникам Августа, Гаю и Луцию Цезарям, как Героям, которые будут править землей, когда время призовет Августа стать богом и он обретет жилище на небе, откуда будет управлять миром (CIL, X, 3757). Когда Август умер и был причислен к богам, его культ приобрел еще более широкое распространение. Помимо официальных храмов и коллегий, среди высшей знати создавались частные товарищества для отправления его культа. Инициаторами в этом плане выступали и города. Так, в декрете, принятом в городе Форум Клодия в 18 г., устанавливался порядок жертвоприношений и угощения народа у алтаря Августа в дни рождения его, Ливии Августы и Тиберия, в годовщину избрания Тиберия великим понтификом. Сооружение алтаря, статуй и устройство трапез для народа совершались за счет декурионов (CIL, XI, 3303). Число храмов Августа умножалось и в провинциях, где они по особому, испрошенному дозволению сооружались и при его жизни. Клятва Юпитером и Августом или его Гением стала официально считаться самой священной, ее нарушение приравнивалось к оскорблению величества и святотатству, два преступлении, вскоре слившиеся в одно, жестоко каравшееся. После смерти Ливии культ стал воздаваться и ей.

При преемниках Августа одни (те, кого сенатская оппозиция считала «тиранами») уже при жизни претендовали на божеские почести, другие довольствовались культом своего Гения и Рима в ожидании посмертного апофеоза. Последний, однако, был уделом лишь тех, кто заслуживал одобрения своего преемника и сената, утверждавших апофеоз. Но пока император правил, он считался если и не богом, то существом божественным, избранником богов. Дион Хрисостом в своих речах о царской власти утверждал, что хороший царь посылается на землю Зевсом, дабы править людьми и о них заботиться (I, 12). Сам Зевс избирает его как своего сына и учит искусству управления (IV, 18; 31). Сравнивал он положение царя и с положением Солнца, прекраснейшего из всех богов (III, 81—82). Впоследствии отождествление императора с Солнцем стало одним из элемептов официальной идеологии. Императоры III в. изображались в короне из лучей, солярные культы пользовались их особым покровительством, а Аврелиан пытался сделать культ Солнца Непобедимого главным культом государства: на монетах чеканились изображения этого бога как «спутника» и «хранителя» императора, «как господина Римской империи» (dominus imperil romani). Соответственно приобрела популярность версия (особенно полно представленная в «Сатурналиях» Макробия) о тождестве всех богов с Солнцем.

Императорский культ имел различные формы организации и иерархию жрецов. Высшее место занимали жрецы целой провинции, возглавлявшие тесно связанные с императорским культом провинциальные собрания из местной знати. Должность такого временного или пожизненного жреца (архиерея в восточных, фламина в западных провинциях) обычно увенчивала карьеру местного богатого и знатного деятеля, отправлявшего все почетные должности в одном или нескольких городах, лично известного наместнику провинции или даже самому императору. В городах были свои фламипы императорского культа из числа лип, прошедших всю лестницу муниципальных должностей. Кроме того, им были заняты коллегии севиров-августалов, обычно состоявшие из богатых плебеев и вольноотпущенников. Последние, не имея права занимать муниципальные должности, вовлекались таким путем в муниципальную жизнь и тратили большие деньги на постройку храмов, организацию праздников, игр, раздачи пароду. Большой активностью в распространении императорского культа отличались императорские отпущенники и рабы, особенно занятые в администрации. Они содействовали организации в различных местностях предназначенной в основном для широких масс так называемой Большой коллегии почитателей императорских Ларов и Изображений (Imagines). Кроме того, в городах и селах среди простого народа существовали многочисленные коллегии почитателей императоров и их «божественного дома», организаторами, патронами и жертвователями которых тоже часто были императорские отпущенники и рабы. Такую же роль играли военные и ветераны, являвшиеся также активными проводниками официальной идеологии. Празднование императорских юбилеев обычпо включалось в уставы коллегий ремесленников и «маленьких людей». Таким образом, все слои общества вовлекались в облаченное в религиозную форму выражение верноподданнических чувств.

Часто посвящения императору совмещались с посвящением другим богам, особенно Юпитеру. Боги именовались Августами, богини Августами, а императоры и их жены изображались с атрибутами богов и богинь87. Септимию Северу как Юпитеру Всеблагому Величайшему и его жене Юлии Домне как Юноне Царице была посвящена надпись в Леп-тисе, где Септимий Север пазван Солнцем, сыном Юпитера 88. Коммод часто изображался с атрибутами Геракла, Септимий Север — Серани-са89, их жепы с атрибутами Юноны, Венеры, Цереры. Общими стали инсигния богов и императоров, например земной шар, которым и те, и другие повелевали. Складывалось представление об объединяющей землю и космос иерархии: от народа к царю, от царя к составляющим мир элементам, от элементов к богу, от бога к миру (Pseudoacr. Carni., Ill, 3, 2). Среди знати, мечтавшей о «хорошем» с ее точки зрения, императоре, был особенно распространен культ императорских добродетелей; военные предпочитали обожествленные императорские победы.

За благополучие императора, его поездки и возвращения, удачу на вой

не давались частные и общественные обеты, приносились торжественные

жертвы. С императорским культом была теперь тесно связана древняя

коллегия Арвальских братьев. Культ «вечного Рима» вызвал к жизни и

разнообразные культы времени: Века или Вечности — Зона, года, сезонов.

Утвердилось в философских и некоторых религиозных течениях понятие

изначального времени, отождествлявшегося с Кроносом — Сатурном, все

рождающим и все вбирающим в себя. Его символом была змея, кусаю

щая свой хвост,— образ временного цикла: изображения змеи, как и

поклонение змее, широко распространились

Так как все императоры, начиная с Августа, были главами римского культа, великими понтификами, они могли по своему усмотрению вводить или реформировать тот или иной культ. Как уже упоминалось, Клавдий реформировал культ Кибелы. Ей был посвящен праздник с 24 по 27 марта: в храм вносилась сосна, олицетворявшая Аттиса, затем изображались его смерть и погребение; на рассвете следующего дня жрец объявлял о воскресении Аттиса ш о спасении для всех посвященных в таинства Кибелы, народ отвечал возгласом: «Радуемся!» Начиналась радостная часть праздника — «гпларии» — с процессиями, в которых несли статуи богов. Заканчивался праздник купанием статуи богини и водворением ее в храм. Все это сопровождалось молитвами главного жреца — архигалла — за императора, сенат, римскую армию и римский народ. В культе Кибелы активное участие принимали коллегии дендрофоров («древоносцев»), вербовавшиеся из той же среды, что ангусталыэо. Впоследствии большую роль стали играть в ее культе тавроболии — жертвоприношения быка и очищение верующих его кровью. Тавроболии, совершавшиеся отдельными верующими или городами, часто имели целью испросить здоровья и благополучия для императора. Так разные формы религии и культа связывались с императорским культом. Относившиеся к нему символы, образы, лозунги чеканились на монетах, медальонах, изображались в храмах, на площадях, в частных домах, постоянно находясь перед глазами любого жителя -империи. Лояльность, как и оппозиция к императорскому режиму, неизбежно принимала религиозную форму,

Правда, только некоторые раннехристианские авторы решались' выступать против культа поработившего все 'народы Рима и его правителей, запятнавших себя начиная с братоубийцы Ромула столь многими преступлениями, что им следовало бы запретить даже входить в храмы, а не то что поклоняться им как богам. Но весьма вероятно, что подобные мысли рождались и у людей, не исповедовавших христианство, тем более что практика предания проклятию памяти «тиранов», еще накануне претендовавших па божеские почести, неизбежно должна была подорвать веру в божественность правителей.

Религия все больше сливается с философскими направлениями, распространенными среди высших классов и интеллигенции; в первые два века наиболее популярным из них был стоицизм, пытавшийся ответить на главные вопросы эпохи. Высшее благо, писал Сенека,— в познании бога, души и разума мира, природы, связующих все человечество, все живое. Размышление о законах природы, добре я зле помогает человеку подняться над судьбой, делает его свободным и бесстрашным в счастье и несчастье. По Сенеке, бог и в нас, и всегда с нами; его присутствие ощущается в лесу, в пещере, во всем, нас окружающем (Ер., 31, 41, 44, 65, 120). Он творческая сила, формирующая материю, и он же источник всех добродетелен, основанных на несгибаемом духе и правильном суждении (recta ratio), находящемся в соответствии с законами природы и добровольно им подчиняющемся (Ер., 66). Различные бедствия и несчастья нетрудно сносить, когда человек понимает, что все движется по1 воле бога, по вечному круговороту — возникает и погибает, соединяется и распадается, рождается и умирает (Ер., 71). Великий дух предает себя богу, и только мелкий сопротивляется и злословит на мировой порядок (Ер., 107). Хорошим людям часто живется плохо потому, что бог их испытывает ж закаляет, чтобы они научились торжествовать над всеми превратностями судьбы. Великий дух в схватке с судьбой — зрелище,, достойное Юпитера. Сократ, Муций Сцевола, Катон Утический не могут считаться несчастными, так как подали человечеству великие примеры. Только тот, кто сохранил добродетель в испытаниях, может считаться добродетельным, ибо нельзя таковым считать того, кто не знал искушений и несчастии: жившие в золотом веке были счастливы и невинны, на не добродетельны. Зато те, кого бог наградил истинной добродетелью, истинным, испытанным мужеством, поистине свободны, так как не боятся обрести, свободу, уйдя из жизни. В великой республике мира хорошие люди добровольно переносят труды и опасности, как переносит их хороший солдат в отличие от дезертира, ибо как хороший солдат повинуется командиру, так хороший человек повинуется богу и его законам, а добровольное повиновение и есть свобода (Ер., 90; De provid., 1—6; De vit. beat., 15).

Бог имеет много имен — Юпитер, Фортуна, Либер, Геракл и т. д., но он един. И насколько прекраснее славить бога, чем разбои Филиппа и Александра и им подобных, причинивших людям больше бед, чем чума, пожары и потоп. Бог возвышает и губит людей, и наш негодный мир будет разрушен, когда богу будет угодно создать новый, лучший мир, который, однако, со временем тоже испортится.

Периодическую гибель мира, ссылаясь на авторитет Зороастра, подробно описывает Дион Хрисостом (XXXV, 36—66). Осуждает он и войны, и тех, кто их ведет, тех, кого люди, вместо того чтобы осудить, наделяют почестями (XXXVIH,- 20). Возможно, и у него, ж у Сенеки это было выражением робкого протеста против императорского культа.

Мысли Сенеки развивал и Эпиктет, который, видимо, как бывший раб, испытавший всю тяжесть власти капризного господина — отпущенника Неропа Эггафродита, был ближе к народу. Для Эппктета бог, обычно отождествляемый им с Зевсом, в первую очередь залог духовной, т. е., с его точки зрения, истинной свободы. Бог дает человеку силу стойко, не теряя собственного достоинства, переносить все бедствия и, главное, власть земных господ. Он дал человеку способность составлять правильные суждения и на основании их делать правильный выбор в любых бстоятельствах (Convers., I, 1,7—13). Относясь безразлично ко всему внешнему, полагаясь на волю бога, человек сохраняет свободными свои суждения, над которыми не властен ни господин, ни тиран, распоряжающийся его судьбой и жизнью (Ibid., I, 23—26). Если родство с Цезарем дает человеку чувство спокойствия и безопасности, то тем более его должно давать сознание, что он сын бога (Ibid., I, 9, 6—7). Когда тиран говорит мудрому человеку: «Я покажу тебе, что я твой господин», тот отвечает: «Ты этою не можешь, так как Зевс сделал меня свободным, я его сын, а он не дал бы поработить своего сына». Говоря с власть имущим, всегда надо помнить, что бог все видит и знает, и не отступаться от своего суждения (Ibid., 1, 19, 7—10; 30). Человек никогда не бывает одинок, так как с ним всегда бог и живущая в нем частица бога — его Гений, и человек служит ему, как солдат цезарю, и уважает себя, как носителя божественной искры (ibid., 1, 14). Следует постоянно славить бога за все его благодеяния, PI не возмущаться, «ели что-либо, свершающееся по его воле, нам не нравится (Ibid., I, 16, 13—16; III, 13, 9, 17). Бог каждому назначил место, роль на мировой сцепе, и ее следует добросовестно выполнять, ибо, если Терсит захочет командовать вместо Агамемнона, то ничего, кроме сраму, не добьется (Ibid., Ill, 22, 5-8).

В отличие от Сенеки, Опиктет осуждает самоубийство: бог посылает человека в мир и отзывает, когда захочет, а человек должен стойко переносить превратности судьбы, закалять душу и делами свидетельствовать истинность своего учения (Ibid., I, 29, 48; 56; III, 24, 98—100). Эииктет обрушивается па неверящих в богов и доказывающих, что богов выдумали законодатели для устрашения народа. Причем, если для Цицерона было вполне естественно исполнять должность авгура и в то же время издеваться над дивинацией, то Эпиктету такое противоречие представляется верхом бесстыдства (Ibid., II, 20, 21—27; III, 24, 19—21). Это говорит об изменении отношения к религии, предполагавшего уже яе простое исполнение предписаний, а искреннюю веру. Х'1деал Эпикте-та — «истинный киник», своим примером поучающий людей, не служащий никому, кроме Зевса, не придающий значения ничему, кроме воли -Зевса, и потому истинно свободный (Ibid., Ill, 22, 5—100). Еще Сенека говорил, что пороку люди научаются сами, для добродетели им нужен вождь и наставник (Sen. Quaest Nat., Ill, 30). Такого наставника, «божьего свидетеля», видел Эпиктет в «истинном кинико».

Можно полагать, что в подобной роли пытался выступить ославленный Лукианом киник Перегрин Протей, который, с точки зрения Авла Геллия, был отнюдь не шарлатаном, а серьезным, вдумчивым ученым и мыслителем (Aul. Cell., XII, 11). Его колебания между христиан-СЕВОМ и кипизмом свидетельствуют о напряженности религиозных исканий, свойственных в те времена не ему одному, а самосожжение на Олимпийских играх — о готовности пожертвовать собой, дабы научить-людей бесстрашию, сообщаемому верой в богов и бессмертие души. В этом смысле он близок к идеальному кинику Эпиктета, что лишний раз свидетельствует о близости последнего к народной идеологии, выразителями которой выступали именно киники из «сапожников», «трактирщиков», «беглых рабов», вызывавших негодование Лукяана и Апулея.

Стоики выступали не только против тех, кто отрицал богов, но и против тех, кто их осуждал. Так, Диоп Хрисостом опровергал орфиков-и пифагорейцев, учивших, что люди произошли от титанов, а потому немилы богам, непрерывно карающим их в большой тюрьме — мире и в маленьких, созданных самими людьми тюрьмах — городах и домах; что-растения и плоды — не дары богов, как считали стоики, а добываемая тяжелым трудом пища узников; что душа мучает человека страхами, желаниями, горестями, злобой, завистью, а тело — болезнями; что все люди связаны одной цепью и одинаково страдают, хотя одни из них цари, а другие бедняки; лишь немногие, избранные богами, мудрые и добродетельные, освобождаются от кары к достигают свободы, Дион Хрисостом считает столь пессимистическую оценку мира ложной. На самом деле, говорит он, боги добры и любят нас, как своих сородичей, так как' люди происходят не от титанов, а от богов. Земля — их колония, с теми" же правами и законами, что у них самих. Вначале они сами часто ее посещали и посылали своих представителей — Геракла, Диониса и др.. Тогда люди были близки к богам, знали их. Затем оли испортились, новее же космос — это созданный богами на радость людям прекрасный дом, в который их позвал па пир царь богов. Труд земледельца не бремя; ему надо лишь протянуть руку и взять плоды с накрытых для лира-столов. Не все получают равные доли, но тех, кто ведет себя разумно и умеренно, боги особенно любят и делают своими сотрапезниками (XXX,. 11-44).

Учение стоиков, и особенно их тезис о взаимосвязи добродетели с познанием, несмотря па свою популярность, видимо, даже в высших классах многим представлялись слишком сложными. Так, Плиний Старший,, признавая, что мир или всеохватывающее небо подобает считать вечным божеством, замечает, что исследование его недоступно человеческому уму. Мнения о богах очень различны. Слабое, страдающее человечество-создало много богов, частей единого бога, дабы каждый почитал ту часть, в которой наиболее нуждается. Однако неизвестно, принимают ли боги участие в делах людей. Одни верят в Фортуну, другие в случай, третьи в звезду, под которой родились, в назначенную им судьбу, и эта вера все белее овладевает как образованными, так и невежественными людьми. Из всего этого достоверно лишь то, что пичто не достоверно ж что человэк — самое несчастное создание. Все же для жизни полезно и утешительно верить в богов и их близость к людям, и даже в то, что и боги не всемогущи — они не могут, например, уничтожить прошлое-или сделать так, что 10+10 не было равно 20 (РНп. N. Н., II, 1—5).

Сложность стоицизма, недостижимость их идеала добродетели и мудрости, а также усиливавшееся недоверие к разумности устройства мира, а значит, и к идентичности бога и разума, толкали, людей, даже причастных к философии, к иным путям поисков ответов на волновавшие вопросы. Особенно это стало заметно с упадком стоицизма, отразившимся в полном пессимизма труде Марка Аврелия, который, кстати сказать, Б отличие от своих предшественников, вообще почти не уделял внимания вопросу о боге, за исключением нескольких беглых замечаний о том, чго Живущий в человеке Гений — эманация Юпитера, и о том, что все, что случается, идет от богов (М. Ant. Aurel., II, 13; V, 27; X, i; XII, 26), хотя даже последнее вызывало у него сомнение. В мире, писал он, или дарит фатальная необходимость, с которой нельзя бороться, или лишенный умеряющего начала хаос, через который человека может вести только его разум, или (в качестве лишь одной из возможностей) — божественный промысел (Ibid., XII, 14).

Пути религиозно-фнлософских и религиозных поисков были весьма разнообразны. Некоторое значение еще сохраняло эпикурейство. Правда, до нас не дошли сочинения эпикурейцев времен Империи, но полемика с ними Эпиктета и Плутарха, а также большое число вдохповлепных вульгаризоваиным эпикурейством эпитафий, призывавших наслаждаться жизнью, так как за 'гробом ничего нет, или составленных по формуле: «Меня не было, я был, меня нет», показывают, что Эпикур еще имел сторонников. Однако влияние его все более слабело. Те же эпикурейского толка эпитафии отражают не безмятежное и ясное спокойствие, которое рассчитывали сообщить своим последователям проповедники эпикурейства, а все более углублявшийся пессимизм, вызванный мыслью о конечном уничтожении после смерти, лишавшем жизнь смысла и надежды. По тем же причинам не мог утвердиться и возрожденный Секстом Эмпириком скептицизм, основной вывод которого в области религии сводился к тому, что, поскольку ни одпо учение не выдвинуло бесспорных критериев своей истинности, то лучше воздерживаться от каких-либо суждений вообще, а тем более о таком темном предмете, как боги, и жить просто, руководствуясь установленной обычаем и законом верой в богов (Sext. Ёшр. Pliyrron., И, 22; Ш, 3; Advers. phys., I, 16—34; 44; 49; 61-194).

Воздействие религии, ставшей краеугольным камнем официально!]: идеологии, не могло быть тогда подорвано ни доводами Секста Эмпири-ка, ни насмешками Лукиапа, тем более, что его представлявшие в карикатурном виде богов сочинения, относились к «религии поэтов», а не к «гражданской религии», поэты же никогда не стеснялись представлять богов со всеми человеческими слабостями, начиная с «Амфитриона» Плавта, поставленного как раз тогда, когда, по свидетельству Полибия, вся жизнь римлян была пронизана почитанием богов. А издевательства Лукиана над всякими суевериями шли в общем русле исконно проводившегося греками и римлянами различия между religio и superstitio (см., например: Pint. De superstitione).

Религиозные искания становятся все более интенсивными. Все возрастающую роль играют всякого рода мистерии, тесно переплетавшиеся с откровениями, будто бы непосредственно получаемыми от божества. Мистерии не были, как мы помним, чем-то новым. С конца Республики и в эпоху Империи большой популярностью среди состоятельных и более или менее образованных людей пользовались мистерии Диониса, о сущности которых можно только догадываться91. Они были свободны от крайностей вакханалий, хотя, возможно, в разных местах носили разный характер. Большое значение для посвященных имела идея очищения посвящаемого, разные пифагорейские и орфические спекуляции, символические толкования мифов о рождении Диониса, о его гибели и воскресении, о его тождестве с его отцом Зевсом-Юпитером и его грядущем царстве. Существовали также мистерии Эскулапа (Apul. Apol., 55). К этим традиционным мистериям прибавился ряд других: Исиды и Осириса, Кибелы, Митры, а также менее известные, учреждавшиеся каким-либо проповедником того или иного культа. Благодаря лукиановскому «Александру, или Лжепророку» мы знаем историю возникновения таких мистерий, посвященных Гликону, сыну или новому воплощению Эскулапа, представленному большим змеем. Судя но нескольким найденным на Дунае посвящениям Гликону и Александру (CIL, III, 1021, 1022, 8238) г они здесь приобрели некоторую известность. На Дунае же, в Папнонии и Дакии, в это время распространяется культ так называемого Дунайского всадника. Его памятники — металлические и глиняные таблички с изображением одного или двух всадников, богини, змей, рыб, солнца,, луны, деревьев, шкур и голов баранов, мистов, приносящих жертвы или сидящих за общей трапезой, анэпиграфны, и о смысле изображений можно только гадать. Но несомненно, что они относились к мистериям, в которых важную роль играло жертвоприношение барана (криоболии) и очищение верующих его кровью, в них находила отражепие идея борьбы со злом, приобщения к надзвездным сферам. Видимо, существовали и" мистерии других богов: из ряда сел и городов происходят надписи посвященных (consacrani), хотя и неизвестно, с каким божеством они были: связаны.

Часто мистерии подразделяют на связанные с умирающими и воскресающими богами растительности (Осирис, Аттис, Адонис и т. п.) и с астральными божествами (Митра, Солнце). Но, возможно, их допустимо также подразделить на мистерии, имевшие целью обеспечить индивидуальное спасение на этом и том свете посвящаемых, и па мистерии, связанные, кроме того, и с некими общими эсхатологическими чаяниями. К последним можно, видимо, в какой-то мере отнести мистерии Диониса и мистерии Митры. Митра рассматривался как посредник между высшим божеством, бесконечным временем Кроносом-Сатурном, Эйоном и людьми. Он родился из скалы, и поклониться ему пришли пастухи. Он совершил ряд чудес и подвигов, из которых главным был бой с быком (обычное изображение Митры как победителя быка — таврохтона), из чьего тела он сотворил мир. Б битве ему помогали различные существа, также пользовавшиеся почетом у верующих. Сперва Митра вступил в конфликт с Солнцем, но затем они примирились за общей трапезой. Главную миссию Митры усматривали в борьбе со злым началом, соответствующим иранскому противнику Ормузда — Аримапу. В конце мира, когда сумма добра перевесит сумму зла, Митра должен возвратиться на землю, окончательно победить зло и установить всеобщее царство добра и счастья. Верующие своим поведением и соблюдением моральных норм и прочих предписаний должны были содействовать быстрейшей победе и пришествию Митры.

Поскольку посвященные должны были держать в тайне то, что они видели и слышали, о мистериях в общем мало известно. Мисту после соответственных приготовлений (очищение, пост, воздержание) под руководством мистагога показывали сцены из жизни богов, толковали мифы, раскрывали тайны мироздания, жизни и смерти. В мистериях Кибелы мист, очистившийся в крови быка, подходил к порогу смерти, затем входил в брачный чертог богини и становился Аттисом, получал его атрибуты, амулеты, тайные наставления, формулы, долженствовавшие помочь ему в загробном царстве <J2-!t3. Апулей, описывая свое посвящение в мистерии Исиды, сообщал, что он достиг рубежа смерти, переступил порог Прозерпины и вернулся назад, пройдя через все стихии, в полночь видел солнце в сияющем блеске, предстал перед богами, подземными и небесными, и вблизи поклонился им (Metam., XI, 23). Посвященный как бы умирал и возрождался к новой жизни, надеясь на помощь божества на земле и за гробом. Часто посвящение состояло из нескольких ступеней; так, Апулей прошел их три, по обрядам Исиды и но обрядам Осириса (Ibid., XI, 27, 29—30). Митраисты проходили семь ступеней, в фиасах (союзах) Диониса их было еще больше. Каждой ступени соответствовало особое наименование прошедшего ее миста. В митраизме это были «вороны», «нимфы», «воины», «львы», «персы», «гелиодромы», «отцы», которых возглавлял «отец отцов» (могли быть и несколько иные варианты). Ипогда каждая ступень ставилась под покровительство особого бога. Так,. в остийском митреуме «вороны» связывались с Меркурием, «нимфы» с Солицем, «отцы» с Сатурном94, что, очевидно, имело и астральный смысл. В фиасах Диописа известны иерофапты, теофоры, селены, цисто-форы, архибуколы, буколы, иеробакхи, бакхи, фаллофоры и др. (например, в большом, включавшем 400 человек фиасе Агрипиниллы) 95. Мисты узнавали друг друга по особым знакам, священным для них предметам (так, для мистов Диониса вследствие связи их с орфизмом свяшенньтм было яйцо, символ первоначального состояния мира и обетование бессмертия), иногда принимали соответственные имена (например, супруги Улъпия Самофракия п Ульпий Мистик. — CIL, VI, 5527), придерживались определенного образа жизни, участвовали в священнодействиях и обрядах своего божества.

Служение божеству мистерий никоим образом не исключало почитание других богов, алтари и статуи которых помещались в его храме, связывались с его священной историей. Так, с Митрой часто соединялась Кибела, которых сближали таврооолии в честь последней и миф о бое Митры с быком. Иногда в ыитреумах ставились статуи Сильвана, якобы души убитого Митрой быка, вознесшейся на небо и ставшей покровителем скота. Очень тесной, доходившей до отождествления была связь Митры с Солнцем, почитавшимся как Sollnvictus. Многообразны были связи с другими богами Диониса. Не препятствовало посвящение в мистерии и принадлежности к какой-либо философской школе. Так, известно, что Апулей был платоником и в то же время был лричастен к мистериям Исиды и Осириса. В своих философских сочинениях («О боге Сократа», «Об учении Платона», «О мире») он уделял много внимания богам. При этом характерно, что в философских трудах оп трактует вопрос о боге иначе, чем в XI книге «Метаморфоз». Здесь Исида для него высшее божество, царица небес, имеющая множество имен и функций, выступающая как Церера, небесная Венера, Диана, Беллона, Лупа, Кибела, Минерва, Юнона, Прозерпина, Геката. Она сама является ему во всем своем величии, требует, чтобы оп принял посвящение, служил ей, обещает разные милости и впоследствии постоянно его опекает, посылая сны, видения и т. д. В философских сочинениях единый, бестелесный высший бог, творец мира, его душа и правитель, все наполняющий светом, не доступен людям и не занимается их делами, как не занимаются низкими обязанностями персидский царь или римский император, имея для того слуг. Такие составляющие сложную иерархию, слуги бога, во-первых, светила, небесные боги (пнгшпа), также далекие от людей; во-вторых, населяющие подлунное пространство демоны — посредники (те-dioxomi, mediae potestates) между богами и . людьми, стоящие ниже богов, но выше людей. Они стражи людей, они сообщают об их просьбах и делах богам, а людям дают предсказания. Их тела, подобные очень разреженным облакам, легче земных, но тяжелее небесных, видеть их можно лишь с соизволения богов. Среди них есть враги и друзья людей. В отличие от небесных богов, они подвержены аффектам, так что их можно смягчить или разгневать. К ним принадлежат Лары и Гении, которые рождаются с человеком, как его душа, но не умирают вместе с ним, а за хорошую жизнь становятся благодетельными Ларами, охраняющими его потомков, за дурную жизнь — зловредными Ларвами. Те же, кто жил в теле человека, имевшего особые заслуги, становятся богами. Есть и более высокая категория демонов, никогда не бывших в телах людей, но наблюдающих за их делами и свидетельствующих о них после смерти человека.

Как видим, здесь явнее противоречие с образом Исиды мистерий, конечно, по относившейся к категории одних только доступных людям низших демонов. Но такое противоречие, видимо, не смущало. При всей преданности миста своему божеству за ним сохранялась свобода суждений; догма еще нз сложилась. Мог человек быть посвящен и в разные мистерии, как, например, тот же Апулей (Apul. ApoL, 55). Вместе с тем он считал обязательным соблюдать и старинные религиозные обычаи. Во всяком случае, в «Апологии» он упрекает своего обвинителя Эмилиана в безбожии, так как тот не только не посещает храмы, но даже не приносит деревенским богам первинок плодов и стад, не имеет на своей земле не только святилища, но и посвященного богам места или рощи, не украшает гирляндой ветви дерева, не умащивает камень (Ibid., 56).

К мистериям близки были откровения, отличавшиеся только тем, что знания о богах, мире, душе, загробном существовании и т. п. человек получал не через посвящавшего его мистагога, а якобы непосредственно от божества. До нас дошли сборники греческих и латинских трактатов, составленных на основании таких откровений, полученных от Гермеса Трисмегиста, отождествлявшегося с египетским Тотом, и от Асклеппяа0. Они составлялись в Египте и, возможно, в Африке в течение II —III вв. и довольно различны по содержанию и настроению. Одни более оптимистично, другие более пессимистично оценивали мир, в одних преобладает влияние стоицизма, в других платонизма, по-разному и в разной степени используются мифологические образы. Но во всех трактатах подчеркивается, что исходят они от самого божества, познание которого доступно избранным.

Благочестивые, т. е. познавшие бога, говорится в одном из трактатов^ полны добра, их мысли божественны и отличны от мыслей большинства людей, которые их не понимают и над ними смеются. Для них все благо, даже то, что зло для других, хотя вообще земля — обитель зла (Нег-met., X). Бога можно познать, поднявшись выше временного ж телесного, когда человек уже ничего не страшится, знает, что для него нет ничего невозможного, что он может охватить своей мыслью все явления, все противоречия, совместить в себе все бывшее, сущее, все свойства и субстанции, пространство и время (Ibid., XI). Такой человек, очистившись от земных страстей, как бы заново рождается. Он получает вечное, неразложимое тело. Он повелевает демонами планет, управляющими людьми, преданными телесному, материальному миру, в котором царит роковая необходимость. Он становится неподвластен року и его носителям — демонам и богам светил (Ibid., XII, 1; XVI). Последнее очень важно: не только в герметизме, но и в других учениях конца II—III в. идея стоп-ков о свободе как добровольном подчинении законам царящей в природе необходимости заменяется стремлением так или иначе выйти из-под действия этих законов, связанных с землей и ближайшими к ней сферами. Это лишний раз свидетельствует о глубоком разочаровании в представлении об объединяющей космос и земной мир общей гармонии, о резком разделении земного, материального и идеального, божественного порядка вещей.

Хотя герметпеты постоянно говорили о едином божестве, источнике всего сущего, онп признавали и других богов, одни из которых постигаются разумом, другие — чувствами. Первые правят истоками и первопричинами субстанции, вторые им подчиненные, ведают всем совершающимся в чувственном мире.

Сила богов наполняет их статуи, способные творить многие великие дела, а также души демонов, близких людям, им помогающих. Среди таких демонов пребывают и души некогда живших людей — Лсклепия, Гермеса и обожествленных правителей. Их следует чтить, так как власть им даст бог; в должное время он вызывает рождение царей, эманации бога. Царь — последний в иерархии богов, но первый из людей. Его душа приходит из области, расположенной выше места пребывания других душ, а после смерти души царей, научившись властвовать над людьми, становятся богами (Ascl., I; III; Stob. Fragm., XXIV).

На откровениях зиждились и различные учения гностиков, более известных как христианские секты, по существовавших и вне христианства. Но и те, которым по были доступны сложные герметические и гностические системы, надеялись на указания, полученные непосредственно от богов. Выше уже упоминались падппеп, сделанные по велению богов, явившихся во сне или как то иначе заявившие о своей воле. Многочисленны были и пророки, вещавшие якобы под воздействием божества. Насколько распространено было такое явление, показывает разбиравшийся юристами вопрос о том, можно ли считать пороком раба, дающим право на аннулирование акта покупки, его склонность в обществе других фанатиков или перед алтарем впадать в вакхический экстаз п пророчествовать (Dig., 21, 1, 1, 9—10). Когда экстаз, откровения не приходили сами но себе, их вызывали искусственно. Апулея, например, обвиняли в том, что он приводил в состояние одержимости мальчика-раба. Апулей свою вину отрицал, но приводил много примеров подобной практики (Apul. ApoL, 42).

Надежда получить наиболее достоверные знания о божественном заставляла обращаться к тем, кто казался в этой области наивысшим авторитетом: к египетским и вавилонским жрецам, персидским магам, индийским брахманам, будто бы получавшим от своих предшественников тайно передававшиеся из поколения в поколение откровения богов, являвшихся на заре их древней истории. Мы видели, что Дион Хрисостом, излагая версию о периодическом сожжении и воссоздании мира, ссылался на Зо-роастра; Апулей особенно подчеркивал, что Платон учился у египетских жрецов и собирался посетить магов и Индию (Apul. De dogm. Plaion.), а Пифагор, будучи в плену у Камбпза, имел учителем Зороастра, ведавшего всеми божественными тайнами, был посвящен египетскими жрецами в мистерии и в науку чисел и формул, ездил к халдеям, брахманам, гимнософистам, причем халдеи научили его астрологии и астрономии, брахманы — осповпым принципам философии; все это у него заимствовал Платон (Apul. Florid., II, 15). Герой романа Филострата, пифагореец Аполлоний Тианский, многому научился у брахманов и гимнософистов Эфиопии, для которых вся мудрость греков была лишь подготовкой к истинному знанию. Плотин в своем трактате «Против гностиков» перечисляет имевшие среди них хождение сочинения, приписывавшиеся восточным мудрецам. Много внимания религии уделял также Плутарх.

Параллельно рос интерес ко всему чудесному, поражающему воображение, к рассказам о призраках, оживших статуях, вампирах — эмпу-зах, к астрологии, магии, сближавшейся с демонологией. Непонятные, труднопроизносимые имена демонов вместе с именами подземных богов и Гекаты писались на магических свинцовых табличках (Tabellae de-fixionis), зарывавшихся в могилы с тем, чтобы причинить вред врагу, вызвать ответную любовь и т. д. Имена демонов, как и разные магические слова, вырезались на служивших амулетами геммах. Верили, что заклинаниями можно продлить жизнь сверх установленного судьбой срока или сообщить жизнь тому, кто должен умереть, хотя жизнь эта будет призрачной, кажущейся (Serv. Aen., IX, 3). Так постепенно вырабатывалось представление о возможности более или менее значительных пару-шоний законов природы путем воздействия на демонов, хтонических богов различными магическими формулами, заклинаниями, жертвами.

Последней попыткой создать учение о боге в рамках античпого миросозерцания, попыткой, не свободной вместе с тем от идей своего времени, был неоплатонизм Плотина, сложившийся в середине III в., когда в правление образованного, пытавшегося возродить античную культуру императора Галлиена снова оживился иитерес к философии.

Для Плотина бог идентичен не верховному разуму стоиков, а стоящему над занимающим лить второе место разумом верховному благу, единому, истинно сущему. Оно не имеет формы, числа, качества, предшествуя всякой форме, качеству, состоянию (Plot. Erin., VII, 8—16; IX, 22). Оно пронизывает все, не будучи отделено от мира, не находясь где-то в определенном месте, оно и в нашем мире, и в мире идей, мире интеллигибельном. Его нельзя познать умом; ощутить его, к пему приблизиться, слиться с ним можно только в состоянии экстаза, достигаемого подготовительными упражнениями в добродетели и мудрости, самоуглублением, отключением души не только от всего внешнего, земных страстей и забот, но и от разума, размышления. Это состояние подобно посвящению в мистерии; испытывающий его пребывает по ту сторону мудрости, красоты, добродетели; это уже не бытие, а сверхбытие, и только когда оно кончается, снова пробуждаются добродетель, ум, размышление (Ibid., IX, 76—79). Приобщение к божеству, когда душа «подымается через тучи и грязь земпого мира», возможно благодаря причастности индивидуальной души к мировой душе, которая своей упорядочивающей силой творит космос и занимает третье место после верховпого блага и разума; опа причастпа к вечному, неизменному, бессмертному, к единственной истинной реальности, противоположной вечно изменяющемуся телесному. Душа человека должна очиститься от телесного, как очищается золото от налипшей на него грязи, тогда она вспомнит свое божественное происхождение и будет готова к слиянию с божеством (Ibid., II, 59— 78; IV, А; VIII, 2—19; X, 1—6). В соединении с единым верховным благом — истинная цель души. Только так она становится сама собой, ибо жизнь в теле — это изгнание. Там она Афродита Урания, здесь — блудница. В стремлении души к своей первопричине — смысл мифа об Афродите и Эросе, олицетворяющем ото стремление (Ibid., IX, 64—65). Верховное олаго порождает ум, как солпце — свет, душистое вещество — аромат, а ум, в свою очередь, творит в процессе мышления вес существующее, все идеи, всех умопостигаемых богов, а затем вбирает в себя обратно все, им порожденное, подобно Кропосу-Сатурну. И как Кронос рождает Зевса, ум рождает душу, отображение ума, его творящую силу — логос. Наш мир вечен, и мировая душа вечно творит космос, богов, людей, сообщая лы отображение своей жизни, связывая их с собой, с тем или иным богом. Все три ипостаси присутствуют и во всем мире, и в каждом из нас, ибо наши души включены в мировую душу (Ibid., X, 18; 22-27; 37-45; 54; XXVII, 54-56).

Стремясь преодолеть дуализм, спасти идею гармоничного единого космоса, красота которого свидетельствует о непреходящей красоте творца, Плотин отрицал мысль о том, что зло органически присуще материи: это не зло, считает он, а только отсутствие добра (Ibid., XXVI, 80—82). Свет, исходящий от высшего блага, пройдя через ум и душу, постепенно тускнеет и окончательно гаснет в бесформенной, бескачественной материм. В теле возникают пороки, боль, смятение, страдание, но через душу оно связано с высшим миром. Человек должен не поддаваться живущей в. нем массе соблазнов (как полис не должен поддаваться склонной к мятежу массе народа) и слушаться того начала, которое зовет его к высшему бытию (как демос в полисе должен слушаться разумных речей стоящих над ним старейшин). Душа не подвержена аффектам, и, когда она входит в тело, она не падает, а, напротив, сообщает ему кое-что от GBc-ей сущности (Ibid., XXII, 117—125). Когда душа освобождается от тела, она возвращается на небо, с которого спустилась. Там, на небе, души не нуждаются в словах. Бестелесные и прозрачные, они и так понимают друг друга. Не нуждаются они и в размышлении, к которому они. из-за своей беспомощности прибегают, будучи в теле. Так художник начинает размышлять, когда не знает, как поступить, а искусство само ему не подсказывает (Ibid., XXVII, 92—95). Но если па душах сохранилось слишком много телесного, они не в силах подняться и переходят из одного тела в другие в соответствии со своей предыдущей жизнью: любители музыки становятся певчими птицами, цари — орлами, хорошие граждане — пчелами. Различаются души и по степени своей подчиненности: року, необходимости (ibid., XXVII, 1—95; XV, 8—9).

Исходя из взаимосвязанности всего в мире, Плотин признавал и воздействие на все совершающееся светил, однако видел только их благое влияние, поскольку, будучи богами, они, по его мнению, пе могли вызвать зло, порождаемое неспособностью воспринять добро. Призпавал он также действенность молитвы и магии, привлекающих силы, исходящие от светил, и влияющих па демонов, особенно более близких к земле и подверженных аффектам (Ibid., XXVIII, 182; 208; 216; 221; 225; 229-233; П, 37; 81). Небесные богп, в отличие от демонов, не аффидируемы, так как в них ум пребывает в самом чистом виде, они знают все, вечно созерцают прекрасный мир идей, мудрости, истинного бытия, где нет ни сомнений, ни заблуждений, где все ясно и прозрачно. Этот мир — единство всего сущего, поэтому и боги, и все их силы представляют единство и целостность (Ibid., XXXI, 20; 24; 37-38; 57; 71). Бога органически включались Плотином в его теорию мироздания. Высшая, непричастная материи душа — это Афродита Урания, дочь Кроноса, мать Эроса, воплощавшего в себе ее энергию, стремления, созерцание. Второй Эрос связал  с мировой душой: это демон, живущий также в душе — Афродите каждого человека, внушающий ему стремление к добру. Демоны стоят между богами и людьми. В мире идей существуют только боги, их отображают боги видимого мира, связанные с ними, как блеск со звездой. Демоны подчиняются богам, и среди них тоже существует своя иерархия. Они, как и второй Эрос, происходят от мировой души, получают тела из воздуха и огпя и ведают отдельными вещами (Ibid., L, 21; 51—66). Плотин выступает против гностиков (Ibid., XXXIII), возражая простив их попыток ввести вместо простого соотношения: верховное благо — ум — мировая душа, сложнейшую иерархию различных сил и эманации высшего божества. Возражает он и против противопоставления благого, бога злому материальному миру, то ли созданному злым творцом-демиургом, то ли возникшему в результате какой-то вины, ошибки одной из духовных сил, вошедших в контакт с материей. Материя, говорил Плотин, не лишена божественного начала, так как божественное присутствует во всем. Наш мир — прекрасное отображение мира идей, постигаемого именно через красоту* видимого космоса, ибо, видя как он прекрасен, пельзя не понять, как совершенен его первоисточник. Мир не создан и не погибнет, так как его вечно творит мировая душа. Нельзя считать, что в мире царит несправедливость из-за того, что несправедливо рас-, пределены материальные блага. Добродетельного, мудрого, углубленного в свой внутренний мир человека это не задевает. Боги могут покарать; человека за злые дела в прошлом воплощении; зло могут творить и те,  кто  стремится  к добру, по заблуждается и обращается против других людей, но зло само песет в себе наказание: оно вредит душе и заставляет ее опуститься на низшую ступень. Люди сетуют на то, что злые — -правители и господа, а хорошие — рабы, но, во-первых, они должны помнить, что занимают среднее место между богами и зверями, а значит,  и не могут всего понять, а во-вторых, если они не борются со злыми, то сами виноваты, уподобляясь овцам, пожираемым волками. Побеждает пе тот, кто молится, а тот, кто сражается. Господство злых покоится на трусости подчиненных, и справедливо, что боги не вступаются за слабых,, нарушающих их волю. Зло не абсолютно, оно лишь недостаток мудрости и добра, низшая ступень, и ничто не мешает подняться па высшую. Зло и полезно, так как борьба с ним закаляет добродетель. Зло необходимо в общем миропорядке, как необходимы тени на картине. В план мироздания входит не только настоящее, но и прошедшее, и будущее; зло в настоящем может обернуться добром в будущем. Однако, хотя зло необходимо, совершающий злые поступки несет за них ответственность, так что наша воля и выбор решения свободны. Плохие господа станут рабамп, богачи   бедняками,  убийцы — убитыми.   Так  проявляет  себя  неизбежность — Адрастея, и в ней истинное право и мудрость (Ibid., XLVII, 27; 31; 37; 51; 58; 70-73; 76; 86, 93; 129)

Рассмотренные нами учения, в которых религия в той или иной пропорции соединяется с философией или, во всяком случае, с каким-то более или менее стройным представлением о мироздании, весьма разнообразны, но им свойственны некоторые общие черты, обусловленные как общими корнями, так и запросами времени. Все они признают если и ле единого, то высшего, всемогущего бога, бестелесного, вечного (бесконечное время, мировой разум, мировая душа, стоящее за разумом единое благо и т. п.), отводя другим богам роль его помощников, сил, потенций, функций, роль демонов и гениев — посредников между верховным богом или богами и людьми, пребывающих как вовне, так и внутри человека в качестве живущей в нем частицы божества, души, ума, роднящих его с мирим божественным. Все признают бессмертие души и зависимость ее посмертного существования от поведения на земле. Все исходят из приоритета неба над землей, духовного над телесным, связывают с последним зло, порождаемое телесными желаниями, пороками, страстями, отдающими человека во власть господ и тиранов в этом мире, рока, необходимости—в космических масштабах. Все видели цель в избавлении души от потребностей тела и его влияния на душу, что при жизни давало чувство свободы и независимости, а после смерти приобщало к блаженству и божеству. Средство к достижению этой цели видели в обеспечивающем правильное поведение знании о боге и мире, которое давалось философией, посвящением в мистерии, откровением, в знании, отличавшем мудрых, избранных, посвященных от огромной массы других людей, «людей духа» от «людей плоти», по терминологии гностиков, «черни, созданной для удовлетворения потребности высших (в духовном смысле.— Е. М.)ь, от этих «высших»—по терминологии Плотина (Plot. Enn., XXXIII, 77).

И хотя в принципе создатели и последователи подобных учений признавали, что им может следовать каждый независимо от своего статуса, на деле эти учения были аристократичны, распространялись среди обеспеченных слоев и интеллигенции. Наконец все они уже не имели никакой связи с какой-либо общиной и были ориентированы на человечество в целом. Связи кровнородственные, соседские, гражданские заменялись связями между единомышленниками: и единоверцами. Тенденции, ставшие заметными уже в среде высших классов конца Республики, продолжали развиваться.

В какой мере эти тенденции сказывались на религии широких народных масс, и как она эволюционировала — отчасти под их влиянием, отчасти в борьбе с ними?

Известное проникновение распространенных в верхах идей в низы несомненно. В первую очередь это относится к широкому распространению веры в бессмертие души и связь ее загробного блаженства с правильной жизнью на земле. Правда, в ряде эпитафий эта мысль выражена еще с некоторой долей сомнения: авторы эпитафий просят наградить покойного или покойную за честную жизнь, «если что-нибудь знают (или чувствуют) Маны» (CIL, III, 1854; VI, 6250, 6592, 8703, 12 735, 18 926, 24 520 и др.)- Но значительно чаще родные и друзья покойного выражают уверенность, что за свои перечисленные в эпитафии добродетели он пребывает в Элизии среди богов и сам стал богом. Очень характерна в этом смысле эпитафия М. Лукцея Непота из Рима (CIL, VI, 21_ 521): скорбящему о его смерти отцу является преображенный прекрасный юноша и просит его утешиться и утешить мать, так как Венера вознесла его к звездам, сделала богом, и небожители радостно приняли его в свою среду; он, как Адонис, окружен толпой амуров, украшен гроздьями винограда, как Либер, носит колчан, как Феб, и, как Аттис, является любовником Кибелы. Сходна эпитафия мальчика из Филипп: родители о нем скорбят, но знают, что оп по воле богов в Элизии — за свои добродетели; теперь он среди мистов Диониса, среди сатиров и наяд, ведет их хоры, наслаждаясь в лугах блаженных (CIL, III, 686). Отпущенник Эпафроднт пз Испании просил богов, приводящих в движение звезды, дать у себя приют его жене Фирме за ее кроткий нрав (CIL, II, 1399). Иногда в эпитафии говорилось, что покойный «ушел к богам», например к нимфам (An. ёр., 1974, № 327). Иногда покойного именовали богом; так, некий Кокцей Адатр посвящает эпитафию жене, как deae sane lae Primilae (CIL, VI, 7581), а Юлий Магн именуется на своем надгробии Гением (Ibid., 7806). Многие эпитафии составлены по более краткой формуле: телом владеет земля, дух в Элизии, в эфире, в небесах, среди звезд (CIL, III, 6384, 2671, 8003; VI, 10 764, 12 087; VIII, 68 567). Таким образом, теперь для бессмертия души и апофеоза не требовалось ни знатное происхождение, ни особые заслуги перед государством; как некогда в Греции, героизация покойного демократизировалась, и для нее достаточно было обыкновенных добродетелей.

Среди добродетелей особенно подчеркивались трудолюбие, честная трудовая жизнь. На надгробиях часто изображались символы последней: покойный, идущий за плугом, работающий в мастерской, орудия труда, особенно плотничьи и строительные инструменты, сами по себе символизировавшие правильную, хорошую жизнь (Psendoacr. Carm., II, 15, 2; Norm. Marc. Сотр. doctr., p. 233; Artemid. Oneir., I, 51). Нередки были на надгробиях изображения различных символов победы над смертью, вечного возрождения; иногда выражалась надежда, что покойный возродится в цветах и деревьях, выросших на его могиле. Повсеместно получили распространение изображения покойного с атрибутами того или иного божества, загробного пира, на котором он присутствовал с семьей, колясок, коней, лодок, птиц, перевозивших его в Элизий, Солнца, Лупы, звезд, в сферах которых он должен был пребывать.

Возможно, также из философских спекуляций в народ пропикла упрощенная демонология, сливавшаяся с астрологией и магией. Демоны Гении не только сопровождали человека (по Сервию, при рождении человек получает двух Гениев: одни побуждает его к плохому, другой к хорошему, а после смерти наша судьба определяется их свидетельством, в зависимости от чего душа скорее или медлепнее переселяется в новое тело, а за большие заслуги пребывает с богами.— Serv. Aen., VI, 743, 795), но и присутствовали повсеместно. Отсюда распространившееся по всей империи почитание Гениев места, обычно призывавшихся вместе с Юпитером Всеблагим Величайшим, городов, сел, стран, воинских частей, корпораций, родов деятельности и сходных с Гениями хранительниц — Ту-телл. Возможно, что именно в это время внедряется в сознание пришедшая из философского пантеизма идея штата как особой, повсюду разлитой божественной силы, концентрировавшейся в богах, их потенциях, вещах, понятиях. Отсюда посвящения понятиям и предметам, вообще никаким культом не пользовавшимся, но по какой-то причине показавшимся дедикантам носителями такой силы. Часто в это время в посвящениях упоминаются nnrnina богов и обожествленных императоров.

Судя по частым изображениям на сакральных и надгробных памятниках светил, общей стала и вера в их влияние на судьбу человека при жизни и его души после смерти. Считалось, что, нисходя на Землю, душа получает от Сатурна бесчувственность (torpor), от Марса гневливость, от Венеры похоть, от Меркурия корыстолюбие, от Юпитера властолюбие; или, по другому варианту: от Солнца — дух, от Луны — тело, от Марса — кровь, от Меркурия — способности, от Юпитера — честолюбие, от Венеры — страсти, от Сатурна — влагу; после же смерти душа оставляет в сферах светил, в своем восхождении на небо, все, что от них получила (Serv. Aen., VI, 714; XI, 51). Видимо, распространялись в упрощенном виде и некоторые философские макснмы, например: «Согласно стоикам, всем правит разум, согласно эпикурейцам — случай» (Pseudoacr. Carm., 1,1,9).

Но все же религиозные представления сельского к городского плебса отличались от религиозных представлений высших классов и эволюционировали своими путями. Значительная часть провинциальных крестьян еще жила общинами или сохраняла значительные черты общинной организации. Соответственно огромную роль для них продолжали играть культы общинных богов, что свидетельствует не о какой-то их косности, а о живучести порождавшей и питавшей такие культы социальной организации. Выше уже упоминалось, что боги племен, поселений, кровнородственных мелких общин могли отождествляться с теми римскими богами, которые казались наиболее для такого отождествления адекватными. Вместе с тем они продолжали почитаться и под своими туземными именами, произведенными от названий племен, родов, поселений. То могли быть группы божеств, как Матери и Матроны в Галлии, Германии, кельто-лигурийских областях Италии с этническими н топонимическими именами (например: Нервины, богини Нервиев, Алауны, богини одноименного племени в Норике), иногда соединявшиеся с одноименным богом (например: Вагины и Багин в Багинском паге, Ханины и Ханип, покровители племени ханинов, Луговии и Луг в Галлии и Британии) или с одноименной, выделившейся из их среды богиней (как Сулевии и Сулевия в Британии и Галлии). Иногда они просто именовались «боги предки» (на Дунае) и, видимо, аналогичные им «боги Мавры» (в Африке). Почитались и божества целого большого племени, как Нореня в Норике, Арвернориг — бог арвернов, Аллоброг — бог Аллоброгов, Вокон-тия — богиня Воконтиев. В Лузитании, где было множество мелких кровнородственных общин, почитались их боги-покровители, которых в настоящее время известно более 360, причем с новыми находками становятся известными все новые божества.

Тесная связь таких богов с их коллективами сказывалась не только в именах, которые они носили, но и в коллективных им посвящениях от сельчан как предкам и патронам данной целостности, в обращениях к ним отдельных крестьян с просьбой обеспечить благополучие односельчанам, их скоту, полям, виноградникам, в уже упоминавшейся формуле «богу (или богам) и сельчанам», говорящей о теснейшей взаимосвязи мира богов и мира охрапяемого ими коллектива. Общинные боги претерпевали известную эволюцию, которую за недостатком материала нельзя проследить БО всех деталях, но можно с известной долей вероятности предполагать.

Там, где основной социально-хозяйственной единицей становится уже де столько община, сколько имение, дом с населением, организованным более или менее сходно с римской фамилией, почитанием пользуется уже не группа божеств, а пара бога и богини или один бог, или одна богиня, податели здоровья, плодородия и всякого благополучия. Из их числа может выделиться одно божество, приобретающее уже общее повсеместное почитание ж наделяемое многими функциями. Такова, например, тесно связанная с конями, известная во всем кельтском мире богиня Эпода, изображавшаяся иногда с лучами на голове, крыльями, молнией, рогом изобилия, птицами, превратившаяся, таким образом, в пантеистическое могучее божествоИ7. Там, где был распространен культ богинь Матерей, легко прививался и культ Кпбелы, Юноны, Исиды, Фортуны, также носивший уже не локальный, а общий характер. Совмещая в себе все свойства и функции богинь Матерей, эти богини были уже могучими мировыми божествами, часто со своей сложной теологией. Выше мы уже говорили об отождествлении локальных и племенных богов с Марсом, Меркурием, что тоже выводило их из узкой сферы их действия на значительно более широкую.

Сельчане, уходя в армию, в города, даже сохраняя верность своим туземным богам, тоже придавали им более общие функции, большее могущество. Так, в ряде солдатских надписей Матери и Матроны именуются уже не по мелким замкнутым коллективам, а Матери паннопцев, дал-матов, италиков, германцев, галлов, британцев, африканцев, всего человеческого рода или наделяются такими общими эпитетами, как «возвышающие», «умножающие», «подательницы» и т. п. (CIL, VII, 5; 238; 887; XIII, 1766; 7780; 7737—7740; 8529; An. ер., 1930, № 20-30; 1931, № 12—22). Затем они вовсе лишаются эпитетов, превращаются, так сказать, в богинь вообще, что опять-таки облегчает их слияние с общеимперскими божествами. Интересна в этом плане метрическая надпись из Бурдигалы, посвященная туземной богине Онуаве неким Тибуртием, странствовавшим по всему свету под ее защитой, служившим только ей и не дававшим обетов никаким другим богам (CIL, XIII, 581). К сожалению, мы ничего не знаем об Онуаве, но, вероятно, она была богиней какого-то небольшого местного коллектива, для своего же оторвавшегося от этого коллектива почитателя она стала единственным, а зпачит, и всемогущим божеством.

Среди провинциальной знати, усвоившей римскую культуру, преданной Риму ж императорам, туземные боги утратили свою популярность и господствовали культы богов римского пантеона, так что в первые два века Империи казалось, будто последние совершенно оттеснили провинциальные божества и провинциальные верования, тем более что местные крестьяне далеко не сразу научились посвящать надписи своим богам, и они фигурировали более в изобразительном искусстве, чем в эпиграфике. Однако обманчивость такого впечатления становится ясной благодаря памятникам, появляющимся в конце II и в III в.

В этот период начинается смена господствующего в провинциях класса, со всей очевидностью обнаружившаяся позже, в IV—V вв. Она обусловливалась упадком старых, романизованных городов, набором в армию населения сельских местностей, глубинных районов провинций. Пройдя службу в армии, они теперь достигали высоких чинов, становились крупными землевладельцами. Более или менее значительные собственники появлялись и в результате разложения общин, попадавших в зависимость от различных, часто выделившихся из их же среды, патронов и «благодетелей». Племенные старейшины, принценсы, получали и до, и, естественно, после эдикта Каракаллы римское гражданство, частично вливались в правящий класс, обретали возможность усиливать эксплуатацию своих соплеменников, увеличивать свои владения.

Бее эти новые слои, с одной стороны, еще были преданы империи и воспринимали ее официальную идеологию, с другой стороны, были привязаны к старым традиционным представлениям и верованиям, которые уже приходившая в упадок, трансформировавшаяся римская культура не могла вытеснить столь полно, как она в более ранние времена вытесняла в среде господствующих классов провинций, сливавшихся с пришлыми римлянами и италиками, их туземную культуру. Эта вторая волна ро-мапизации была уже гораздо слабее и менее эффективна, чем первая, что сказалось и на религии.

Воинские части, сельские поселения, города, наиболее тесно связанные с ветеранами и новыми собственниками, усиленно воздавали культ богу римской мощи Юпитеру Капитолийскому и Капитолийской троице, приносили обеты и дары во здравие императора и его «божественного дома», чтили и других римских богов. Но те приобретают своеобразную интерпретацию. На Рейне и в некоторых районах Галлии большое распространение получают статуи, обычно именуемые «Юпитер со змеено-гим гигантом». Бог изображался в виде помещенного на колонне всадника, попирающего выходящее из земли змееногое существо (обычно мужчину, реже женщину). На цоколе колонны имелись рельефпые изображения других богов — большей частью членов Капитолийской троицы, а также Геракла, Меркурия, богов сезонов и дней, связанных с упоминавшимся выше культом времени, с символикой циклов смены веков, смерти и возрождения. Иконография памятников восходила к гигапто-махии с соответственными добавлениями. Интерпретируются они в современной литературе по-разиому — видимо, их авторы могли вкладывать в них разное содержание: победа небесного над земным, духа над плотью, бессмертия над смертью, и более конкретно — победа отождествлявшихся с олимпийцами императоров над восставшими «сынами земли» (обычное в то время наименование крестьян) — багаудами или римлян над варварами. Культ «Юпитера со змееногим гигантом» восходит, как полагают, к дорийским верованиям. В святилище IV—II вв. до н„ э., раскопанном в Энтремоне, вблизи Секстиевых Акв, были найдены статуи героизированных вождей, одна из них конная, с молнией, держит руку на маске или отрубленной голове, что, до мнению Ф. Бенуа, свидетельствует о культе сливавшегося с богом молнии и грозы обожествленного вождя как победителя98. На галльских монетах встречаются изображения коней с человеческими лицами, поддерживаемых выходящей из земли фигурой; известны и другие сходные изображения ранних времен". Очень большую роль у кельтских и германских племен играл культ колонны, впоследствии связывавшейся иногда с Меркурием или Юпитером (CIL, VII, 1069, 1070; Buecheler, № 277), но обычно стоявшей в центре поселения как символ его священного дерева. Во время христианизации крестьяне особенпо протестовали против уничтожения таких сельских священных деревьев и колонн. Малозаметные раньше, эти верования, усложненные римским влиянием, выходят на поверхность, когда меняется характер господствующего класса.

Если не по иконографии, то по духу к группе «Юпитера со змеено-гим гигантом» близки современные ей изображения уже упоминавшегося «дунайского всадника» и «фракийского всадника». Последний, иконография которого восходит к греческим изображениям героизированного покойника, представал обычно в виде охотника, сражающего кабана. «Дунайские всадники» нередко попирали распростертую человеческую фигуру (иногда она появляется и на рельефах фракийского всадника). Сходным образом в виде всадников, охотников и победителей изображались боги и императоры в Малой Азии, и такие же рельефы часты на надгробных стелах солдат, попирающих врагов — варваров. «Фракийский всадник» чаще всего именовался «Героем», но мог также носить имя любого из почитавшихся во Фракии греческих богов. И здесь также убиваемый кабан или попираемая человеческая фигура символизировали побежденное богом зло в любой его интерпретации. По всей вероятности, во всех подобных памятниках отражались реминисценции древних племенных культов обожествленных вождей и богов, которых, как и вождей, представляли себе сражающимися на конях победителями. Они продолжали жить под покровом романизации. Например, в Испании, где, как уже упоминалось, также до римского завоевания существовал культ героизированных вождей, изображавшихся на конях со щитами и мечами, обозначавшими число их побед, ун-те в римское время представитель местной знатной семьи Семпрониев Фест на его надгробной стеле был изо-бражеп на коне, вооруженный копьем, нацеленным в зверя, и в сопровождении пешего охотника со щитом; в эпитафиях же нередко отмечалось, что покойный был выдающимся охотником (CIL, II, 2314, 2335, 6338), так как охота сохраняла сакральное, ритуальное значение.

Когда с выдвижением новой знати такие верования распространяются или, вернее, получают свое выражение в дошедших до нас памятниках, старые локально ограниченные боги приобретают характер космических, могучих божеств, победителей зла, выступают гарантами бессмертия, иногда, как «дунайские всадники», богами более или менее сложных мистерий, испытывают влияние митраизма и других распространенных в той же среде культов и связанного с ними мировоззрения.

Так распадение общинных связей вело к изменениям в представлениях о божестве у лиц, принадлежавших к разным общественным слоям, будь то скромный поклонник Онуавы, или вышедший из той же среды военачальник и крупный землевладелец. Даже император Галерий, по словам Лактанция, боялся каких-то горных богов своей родной Дакии (Lact. De  mort.  pers.,  27),  очевидно,  приписывая  им  мировое  могущество.

Тот же процесс распада общин имел и, казалось бы, прямо противоположный результат: божество рассматривается уже не как покровитель коллектива, а как личный покровитель своего почитателя, к которому он обращается со всеми своими нуждами, ждет его указаний, надеется получить бессмертие. Однако это противоречие только кажущееся. Человек, лишившись дававших ему некоторую отгору общинных связей, одинокий в новых для него условиях, искал помощи у божества, самого, с его точки зрения, могущественного или, но крайней мере, могущего быть посредником между ним и верховным богом. Так, в качестве личного Гения встречается в надписях Марс, как Mars suus, в одной надписи названный Кокозом (CIL, XIII, 1353), т. е. то был отождествленный с Гепием-Мар-сом туземный бог племени кокозатов. По некоторым надписям из типичной области крупного землевладения Аквитании можно заключить, что локальное божество сидевшей на земле домена общины могло стать личным Гением землевладельца, возможно, наследственного главы рода или племени своих клиентов-колонов (например, посвящение богу Артахе 10° Л. Помпея Паулиниана.— CIL, XIII, 65, 90). Такие боги почитались в домениальяых святилищах; для отправления их культа образовывались коллегии. В той же Аквитании consacrani домена Юлиев посвятили надписи богине домена Лахе (GIL, XIII, 144, 147). Господа были заинтересованы в том, чтобы их колоны участвовали в домениальных культах: так, 40-й канон Эльвирского собора, состоявшегося в начале IV в. в испанском городе Иллиберрисе, запрещал господам-христианам засчитывать при расчетах с колонами их затраты на жертвоприношения местным богам.

Таковы были пути превращения узколокальных, общинных богов в божества, с одной стороны, общего, уже не связанного с каким-то коллективом значения, с другой — в богов, непосредственно покровительствующих тому или иному чтившему их индивиду.

В самой Италии и наиболее романизованных провинциальных городах эти пути были несколько иными. Для рабов, запятых в сельских и городских хозяйствах господ, основной социальной и культовой ячейкой оставалась фамилия. Но в эпоху Империи, начиная с Августа, в связи с общей политикой идеологического воздействия па рабов фамильный культ значительно расширился и преобразовался. В императорских и частных виллах, в домах создавались культовые коллегии с министрами, магистрами, жрецами из числа раоов и проживавших при патронах отпущенников. Объектом культа таких коллегий обычно были Лары, Пенаты, Гений господина, Юнона госложи. Им посвящали надписи по формуле «Гению нашего Марка», «нашего Гая» и т. п. Но круг богов-хранителей имения, дома, господина был теперь более широк. Это Геракл, Сильван, Бона Dea, часто наделявшиеся в надписях эпитетами, производными от названия имения или имени господина. Иногда в таком качестве выступал даже Юпитер. Например, в надписи управителя имения консула 223 г. Росция Юпитер назван «хранителем владения Рос-циев», а Б относящихся ко времени Сеггтимия Севера надписях некоего Л. Аврелия Геркула из Ипторцизы Юпитер и Геракл назвапы «хранителями геркулеианского дома» (Intercisa, 327; 357). Возможно, рабы видели в богах фамилии своих защитников, какими всегда были Лары, и желали, чтобы господа их почитали. В 41-м каноне того же Эльвир-ского собора христианам предписывается не держать в доме «идолов», но если они будут опасаться насилия со стороны рабов (в случае удаления «идолов»), то пусть хоть сами соблюдают чистоту (т. е. оставляя «идолов», воздерживаются от жертвоприношении и т. п.).

К фамильным коллегиям присоединялись и клиенты главы фамилии, причем по мере усиления зависимости плебеев от власть имущих число клиентов возрастало. В конце II и в III в. они также посвящали надписи Гениям господ и патронов по той же, упомянутой выше' рабской формуле, составляли коллегии почитателей и «обожателей» местных знатных семей- Иногда знатные люди организовывали из своих рабов, отпущенников, клиентов дионисовские фиасы, в которых занимали самую высокую ступень в иерархии мистов. Такие организации в масштабах фамилий выполняли ту же задачу, что императорский культ в масштабах империи,— идеологическую обработку и духовное подчинение управляемых управляющим.

Ту же цель преследовала и организация группировавшихся вокруг того или иного бога коллегий «маленьких людей», отпущенников, рабов, оторвавшихся от фамилий. Каждая такая коллегия, образовывавшаяся с разрешения правительства (организация недозволенной коллегии приравнивалась по закону к вооруженному захвату здания), имела своего патрона, составлявшего или утверждавшего ее устав и жертвовавшего кол-легиатам средства, в возмещение за что они должны были отмечать дни, не только посвященные богу и императорским юбилеям, но и различные годовщины, относившиеся к патрону и его домашним. Например, члены коллегии Геракла в Аскуле поклялись Юпитером и Гением Траяпа собираться в дни рождения сына своей патронесы под угрозой штрафа в 200 сестерциев (Dessau, 7215).

Общее обострение социальных противоречий влияло и на отношение простого народа к богам и культовым организациям, насаждаемым сверху. Популярность божеств официального пантеона в этой среде падает. Так, если сравнить календарь начала I в. до н. э., найденный в Апции (An. ёр., 1928, № 87), с календарем из Рима времен Империи, служившим практическим нуждам — на каждый месяц указывались соответствующие сельскохозяйственные работы (Dessau, 8745), станет видно, насколько сократилось число посвященных богам праздников.

Как видим, во втором списке остались, так сказать, самые необходимые боги и священнодействия. Зато, отдавая дань увлечению астрологией, составитель календаря указал но только, в каком созвездии находится Солнце в течение каждого месяца, но и под покровительством какого бога оказывается тот или иной месяц: январь — Юноны, февраль — Нептуна, март — Минервы, апрель — Венеры, май — Аполлона, июнь — Меркурия, июль — Юпитера, август — Цереры, сентябрь — Вулкана, октябрь — Марса, ноябрь — Дианы, декабрь — Весты. Выпал такой непосредственно связанный с январем бог, как Янус, май оказался связан с Аполлоном, а не с Меркурием и Майей. Из старых представлений сохранялась связь Марса с октябрем, когда ему исстари был посвящен ряд праздников, знаменовавших окончание военных походов. Парилии заменены довольно неопределенным «очищением овец», робигалии — «очищением урожая» и перенесены на следующий месяц. Зато включены два праздника в честь Исиды и Сераписа, первый из которых был посвящен открытию навигации, когда Исиде приносился в жертву отправляемый в море разукрашенный корабль.

Также сокращается число богов, которым посвящали надписи плебеи, отпущенники, рабы не в обязательном, а в индивидуальном порядке. То были божества, или слабо представленные в официальной религии, или получавшие в этой среде иную интерпретацию. Так, Юпитер выступает скорее не как бог римского государства, а как бог возвышенностей, дождя, хорошей погоды и т. п. Геракл, излюбленный бог императоров династии Антонипов и философов, для которых он был «идеальный царь»;, «идеальный философ», мудрец, побеждающий пороки силой духа (Serv. Asn., I, 741; VI, 385), посредник между богами и людьми, сообщающий им любовь к добродетели, помощник олимпийцев в их борьбе с «сынами земли» (Macrob. Sat., I, 20, 6—13), для народа и близких ему киников был богом-тружеником, всю жизнь сражавшимся с угнетателями и тиранами, очистившим авгиевы конюшни, чтобы возвеличить самый про^ стой и низкий труд, приходившим на помощь страдающим, притесненным, трудящимся даже без их просьб, ставшим богом за свои заслуги перед людьми, олицетворяющим все доброе, что есть в человеке, и ведущим его к бессмертию и приобщению к богам (Lact. De div. inst, I, 9).

Весьма популярны были мало представленные в официальном культе-Ферония и Bona dea. Последняя выступает в надписях как покровительница отдельных домов, имений, как богиня лесов и полей, кормилица,, целительница и вместе с тем—как «Могучая», «Небесная», «Светоносная», «торжествующая Царица» — Regina triumphalis (CIL, V, 760, 762; .VI, 68—73, 30 855; XI, 3243; XIV, 3437, 3530). Такое соединение в одном лице функций божества земли, плодородия, помощника в повседневных нуждах и высшего, космического божества очень характерно для народной религии того времени. Показателен в этом смысле и Приан, в римской поэзии комический, незадачливый обожатель нимф, наделенный исключительной сексуальной потенцией. Для «маленького человека» он был не только хранителем его садика и землицы, «вытесанный рукой неискусного, по почитающего его простолюдина» (CTL, V, 2803; Meyer. Aa.th.ol., 1698, 1699), но великим мировым божеством, Приапом Паитеем, отцом и творцом всего сущего, самой природой, укротителем жестоких и нечестивых людей (CIL, XIV, 3565.

Наиболее ярко все эти черты отразились в образе самого популярного среди свободных и несвободных трудящихся Италии и провинциальных городов бога Сильвана, число посвящений которому от представителей этих слоев намного превосходит посвящения всем другим богам101. Сильван был мало известен в прежние времена, он упоминался как бог лесов и вообще дикой природы, враждебный культурной жизни, как похититель новорожденных детей, от которого их в течение трех ночей защищали вооруженные пестом, метлой и топором люди, представлявшие бога Пилумна и богинь Интерцидонну и Деверру (Aug. De Civ. Dei., VI, 9). Но, как и многие другие боги полей и лесов (в Греции, например, Пан и Гермес102), Сильван со временем превращается в хранителя дома, усадьбы, культурной растительности (его даже считали первым, научившим людей культивировать растения), нерушимой межи (по аг-рименсорам, каждое владение почитает трех Сильванов: один, домашний, досвящеп владению, второй, полевой, посвящен пастухам, третий — «восходящий», ему посвящена роща на границе, к которой восходят две или более межи.—Schr. Rom Feldrn., Bd. I, S. 303), а следовательно, и в покровителя добрососедских отношений, справедливости, честности.

Чрезвычайно многочисленны и многолюдны были в Италии и провинциальных городах культовые коллегии Сильвана, в основном состоявшие из «маленьких людей», отпущенников, рабов. Оли в складчину и собственным трудом строили его святилища, приносили ему различные дары. Активность их была значительно большей, чем членов коллегий «маленьких людей», почитавших других богов. В индивидуальных посвящениях ему наиболее часто упоминаются полученные от него предписания «во сне» или «в видении», т. е. верующие как бы постоянно ощущали его присутствие. Культ Сильваиа не знал мистерий, которые вообще большинству простолюдинов, если они не входили в фамильные фиасы Диониса, были чужды. Судя по Апулею, затраты на посвящения в мистерии были весьма значительны и человеку необеспеченному не по средствам. Кроме того (что гораздо важнее), по высказываниям близких народу киников, трудящийся человек считал нелепой мысль о том, что посвящение в мистерии делает богатого порочного бездельника более угодным богам, чем всю жизнь честно трудившегося хорошего бедняка. Да и само аристократическое в своей основе деление людей на «знающих», «посвященных» и «непосвященных», «невежественных» было чуждо народной морали. Недаром впоследствии Лактанций писал, что благо и добродетель не могут заключаться в знании, так как тогда опи становятся недоступными ремесленникам, крестьянам, рабам (Lact. De div. inst., Ill, 25). Достойно внимания, что в некоторых, посвященных Сильзану надписях, упомянуты его «кандидаты» (например, CJL, III, 3503; X, 8217), термин, обычно применявшийся к людям, выдвинутым на ту или иную высокую должность императором пли легатом легиона. Видимо, такими «кандидатами» Сильвагга (известны также «кандидаты» Геракла и Венеры Победительницы,— CIL, III, 4152, 14 356а) были люди, считавшиеся особо отмеченными богом, призванными ему служить. Такая «богоизбранность» не зависела от социального статуса: в надписи жз Капуи семь «кандидатов» Силъвапа — рабы.

В посвящениях Сильван иногда объединялся с Гераклом, один раз даже названным «внуком Сильвана» (CIL, VI, 30 738), с Доброй богиней, с Ларами (в CIL, VI, 646 он фигурирует как «полевой Лар»), Он наделялся эпитетами, указывавшими на его функцию хранителя имения и фамилии, растений и животных. Вместе с тем его именуют «Спасителем», «Защитником», «Господином», «Могучим», «Непобедимым», «Небесным», «Пантеем», т, е. рассматривают как всемирное космическое божество высшего порядка. С древними могущественными богами-демиургами его сближала связь с культом гор и скал. В одной надписи его называют «великим, могучим богом, светлейшим пастырем, правящим на горе Иде» (G1L, IX, 3375); в другой, относящейся к весеннему празднику в честь Сильвана, жрец провозглашает: «скала родила рощу» (GIL, VIII, 27 764); в третьей говорится об изображавшем Силъвапа монолите (CIL, VI, 675). Обычным даром ему были столбы и колонны, часто связывавшиеся с культом небесных богов-творцов.

С другой стороны, есть основания полагать, что Силъван, как и Геракл, в глазах верующих был некогда жившим человеком, ставшим богом за свои заслуги. Об этом говорят его эпитеты: dlvus (CIL, XI. 1139), обычно применявшийся к обожествленным императорам, geminus и сот-munis (CIL, XI, 2721), по Сервию, это термины, указывавшие на двойственную божескую и человеческую природу, а также рассказы Проба (Georg., I, 20) о происхождении Сильвана от раба-пастуха и козы и Плутарха (Parall., 22) о том, что Сильван был сыном тускуланки Валерии, вступившей в кровосмесительную связь со своим отцом. Изображался он в одежде крестьянина с серпом, деревом, плодами, псом. Его происхождение, притом низкое, делало его близким людям, искавшим образец для подражания. Впоследствии аналогичное явление наблюдается в христианской литературе: Лактанций, например, писал, что Христос родился сыном плотника и погиб смертью раба, чтобы подтвердить истинность своего учения и чтобы за ним могли следовать все униженные и простые люди (Lact. De div. inst., IV, 23; 26).

Жажда найти такой образец, за которым можно было следовать, была очень велика и усиливалась по мере того, как с разложением «римского мифа» теряли власть над умами героические примеры «предков». Но, конечно, ни Силъвап, пи Геракл, пи Митра в качестве таких примеров не могли соперничать с Христом, жившим, согласно христианской традиции, не в какую-то доисторическую эпоху, запечатленную в мифах, а в близкие времена правления Августа и Тиберия. И все же Сильван со своим обликом простого труженика и могучего бога отвечал народным идеалам. Интересно, что в его храм был пожертвован угломер (CIL, VI, 543), один из символов праведной жизни. В Галлии Сильвап обычно отождествлялся с Сукцеллом, «богом с молотом», видимо, также в одной из своих ипостасей простонародным богом ремесленников и крестьян, «культурным героем». Вместо с тем не менее сильной была жажда обрести могучего бога космических масштабов, который, как бог Эпиктета, стоял бы над земными господами, давал силу противостоять несправедливостям, унижениям, сохранить внутреннюю свободу. Но для Эпиктета этот бог отождествлялся с традиционно почитавшимся как «царь богов и людей» Зевсом-Юпитером. Народ же, более иди менее сознательно протестовавший против идеологического нажима, хранивший еще некоторые древнейшие представления, возводил в ранг космократоров своих богов, из которых первое место занял Сильван. Знаменательно, что он, как Добрая богиня и Приап, был органически связан с землей, с материальным миром. Сервий презрительно называет Сильвана богом материи, отбросом всех элементов (Аеп., VIII, 601), связывавшимся у высших классов и интеллигенции с пороками, злом, почему божества земли в этой среде определялись как «чернь земных богова»   (Mart. Gapella., II, 167).

Противоречия в области религии, отражавшие противоречия социальные, отнюдь не носили чисто умозрительного характера. На это указывают жестокие законы конца II — начала III в. против прорицателей, «притворяющихся, что они исполнены божества», которых следует сечь розгами, изгонять, а в случае упорства бросать в тюрьму, «дабы они, пользуясь человеческим легковерием, не портили правы надеждой на что-нибудь и не смущали души простого народа», против тех, кто вводит новые, неизвестные религии, «смущающие души людей», за что «благородных» высылали, а простых людей казнили (Paul. Sent., V, 21, 1—4; Mosaic et Roman leg. coll., XV, 2, 6). Как уже упоминалось, такие «прорицатели.» достаточно часто встречались среди рабов и, несомненно, среди свободнорожденных плебеев, причем не только из числа христиан. А то, что их речи «смущали душу» простого народа и внушали опасение властям, показывает, что в это время религия стала полем острой идеологической борьбы, каким она не была и не могла быть в эпоху Республики, когда в центре внимания стояли вопросы социальные, политические.

Таким образом, с частичным разложением сельских общип и постепенным растворением городских гражданских общин в империи, с установлением обязательного императорского культа и углублением социального неравенства различные общественные слои в поисках ответов на стоявшие перед ними вопросы различными путями приходят к поискам единого, верховного, общего для всего человечества бога. И этот бог, а не санкция какого-либо более или менее узкого коллектива становится источником моральных норм, гарантом правильной, а зпачит, счастливой жизни на земле и блаженства за гробом. Это не было еще монотеизмом, так как между верховным богом и людьми выстраивалась целая иерархия посредников, отождествлявшихся с традиционными богами. Не отрицались последние и теми, кто чтил более близких к людям богов (Силъваиа, Геракла, Диониса). Не было еще в этих религиях какой-нибудь обязательной догмы и, соответственно, попятия ереси. Но все же они подготовляли победу мировой религии — христианства, наиболее полно ответившего   па   запросы   различных   общественных   слоев   того   времени

 

СОДЕРЖАНИЕ КНИГИ: «Культура древнего Рима»

 

Смотрите также:

 

Римляне и греки

 

Всеобщая История Искусств

 

Искусство Западной Европы

 

История (Иловайский): Древняя история

 

VIII. ВРЕМЯ ЦАРЕЙ В РИМЕ И БОРЬБА ПАТРИЦИЕВ С ПЛЕБЕЯМИ

ГЛАВНЫЕ НАРОДЫ ИТАЛИИ

РИМ

ПРЕДАНИЯ О НАЧАЛЕ РИМА. ПЕРИОД ЦАРЕЙ

УЧРЕЖДЕНИЯ СЕРБИЯ ТУЛЛИЯ

ТАРКВИНИЙ ГОРДЫЙ И НАЧАЛО РЕСПУБЛИКИ

НАРОДНЫЕ ТРИБУНЫ И ДЕЦЕМВИРЫ

НАШЕСТВИЕ ГАЛЛОВ

ЛИЦИНИЕВЫ ЗАКОНЫ

IX. РАСПРОСТРАНЕНИЕ РИМСКОГО ВЛАДЫЧЕСТВА И ИЗМЕНЕНИЯ В НРАВАХ

ЦАРЬ ПИРР

НАЧАЛО ПУНИЧЕСКИХ ВОЙН

ГАННИБАЛ И ЕГО ПОХОД В ИТАЛИЮ

СЦИПИОН АФРИКАНСКИЙ И СУДЬБА ГАННИБАЛА

ПОКОРЕНИЕ МАКЕДОНИИ, ГРЕЦИИ И РАЗРУШЕНИЕ КАРФАГЕНА

ИСПАНИЯ

ИЗМЕНЕНИЯ В РИМСКИХ НРАВАХ. ПОРЦИЙ КАТОН

ОПТИМАТЫ И ПРОЛЕТАРИИ. БРАТЬЯ ГРАКХИ

X. УПАДОК РЕСПУБЛИКАНСКОГО ПРАВЛЕНИЯ В РИМЕ И ПЕРЕХОД К ИМПЕРИИ

СУЛЛА

ПОМПЕИ И КРАСС

ЦИЦЕРОН

ЮЛИЙ ЦЕЗАРЬ И ПЕРВЫЙ ТРИУМВИРАТ

БОРЬБА ЦЕЗАРЯ С ПОМПЕЕМ

ДИКТАТУРА И СМЕРТЬ ЦЕЗАРЯ

ОКТАВИАН И ВТОРОЙ ТРИУМВИРАТ

XI. РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ

ТЕВТОБУРГСКИЙ ЛЕС

ДИНАСТИЯ АВГУСТА. НАЧАЛО ХРИСТИАНСТВА

ДОМ ФЛАВИЕВ (70-96)

СЧАСТЛИВЫЙ ПЕРИОД ИМПЕРИИ

ГОСПОДСТВО СОЛДАТ (180-285)

ДИОКЛЕТИАН

ХРИСТИАНСКАЯ ЦЕРКОВЬ

КОНСТАНТИН ВЕЛИКИЙ И ТОРЖЕСТВО ХРИСТИАНСТВА

ПРЕЕМНИКИ КОНСТАНТИНА И РАЗДЕЛЕНИЕ ИМПЕРИИ

XII. ЧЕРТЫ РИМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО БЫТА И РИМСКОЙ КУЛЬТУРЫ

КОМИЦИИ И СЕНАТ

МАГИСТРАТЫ

ПРОВИНЦИИ И ДОХОДЫ РИМСКОГО ГОСУДАРСТВА

ВОЕННОЕ ИСКУССТВО

УЧРЕЖДЕНИЯ РЕЛИГИОЗНЫЕ

УПАДОК РЕЛИГИИ И ФИЛОСОФСКИЕ ШКОЛЫ

ИЗЯЩНЫЕ ИСКУССТВА И ПОЛЕЗНЫЕ СООРУЖЕНИЯ

ДОМАШНИЙ БЫТ. ПОЛОЖЕНИЕ ЖЕНЩИН

ВОСПИТАНИЕ

РАЗВИТИЕ ЛИТЕРАТУРЫ И ЕЕ ЗОЛОТОЙ ВЕК

ПОСЛЕДУЮЩАЯ ЛИТЕРАТУРНАЯ ЭПОХА

НАУКА ПРАВА

ГРЕЧЕСКИЕ ПИСАТЕЛИ РИМСКОГО ПЕРИОДА

 

История Древнего Рима

 

Глава I. ИСТОЧНИКИ ПО ИСТОРИИ ДРЕВНЕГО РИМА

Глава II. ОБЗОР ИСТОРИОГРАФИИ О ДРЕВНЕМ РИМЕ (XIX-XX ВВ.)

Глава III. ПРИРОДА И НАСЕЛЕНИЕ ДРЕВНЕЙ ИТАЛИИ

Глава IV. ДРЕВНЕЙШИЙ ПЕРИОД ИСТОРИИ ИТАЛИИ

 Раздел первый. Раннерабовладельческое общество в Италии. Завоевание Римом Апеннинского полуострова (VI—III вв. до н. з.)

 Глава V. СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКОЕ И ПОЛИТИЧЕСКОЕ РАЗВИТИЕ ИТАЛИИ В VI—III ВВ. ДО Н. Э.

Глава VI. ЗАВОЕВАНИЕ РИМОМ ИТАЛИИ И ОБРАЗОВАНИЕ РИМСКО-ИТАЛИЙСКОГО СОЮЗА (VI-Ш ВВ, ДО Н. Э.)

 Раздел второй. Расцвет рабовладельческих отношений в Италии. Создание Римской Средиземноморской державы (III—I вв. до н. э.)

 Глава VII. БОРЬБА РИМА С КАРФАГЕНОМ ЗА ГОСПОДСТВО В ЗАПАДНОМ СРЕДИЗЕМНОМОРЬЕ

Глава VIII. ВЗАИМООТНОШЕНИЯ РИМСКОЙ РЕСПУБЛИКИ С ЭЛЛИНИСТИЧЕСКИМИ ГОСУДАРСТВАМИ И НАРОДАМИ СРЕДИЗЕМНОМОРЬЯ ВО 2 В. ДО Н.Э.

Глава IX. ЭКОНОМИКА И КЛАССОВАЯ СТРУКТУРА РИМСКО-ИТАЛИЙСКОГО ОБЩЕСТВА ВО Ы-1 ВВ. ДО Н. Э.

Глава X. КЛАССОВАЯ И СОЦИАЛЬНАЯ БОРЬБА В РИМСКО-ИТАЛИЙСКОМ ОБЩЕСТВЕ В 130-120 ГГ. ДО Н. Э.

Глава XI. СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКАЯ БОРЬБА В РИМСКОЙ РЕСПУБЛИКЕ НА РУБЕЖЕ 2-1 ВВ. ДО Н. Э.

Раздел третий. Обострение социальных противоречий в римском обществе. Падение Римской республики

Глава XII. ГРАЖДАНСКИЕ ВОЙНЫ 80-Х ГОДОВ I В. ДО Н. Э. ДИКТАТУРА КОРНЕЛИЯ СУЛЛЫ

Глава XIII. КРИЗИС РЕСПУБЛИКАНСКОГО СТРОЯ В РИМЕ В 70-50-х ГОДАХ I В. ДО Н. Э.

Глава XIV. ГРАЖДАНСКИЕ ВОЙНЫ 40-30-х ГОДОВ I В. ДО Н. Э.. ПАДЕНИЕ РЕСПУБЛИКАНСКОГО СТРОЯ

 Раздел четвертый. Развитие рабовладельческих отношений в Римском Средиземноморье. Эпоха ранней Империи (принципат)

 Глава XVI. РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ В I СТОЛЕТИИ Н. Э. (30 Г. ДО Н. Э.-96 Г. Н. Э.)

Глава XVII. РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ ВО 2 В. Н. Э. «ЗОЛОТОЙ ВЕК»

Глава XVIII. ЭКОНОМИКА И СОЦИАЛЬНЫЕ ОТНОШЕНИЯ В РИМСКОЙ ИМПЕРИИ В 1-Ц ВВ. Н. Э.

Глава XIX. КУЛЬТУРА СРЕДИЗЕМНОМОРСКОГО МИРА В 1 веке

Раздел пятый. Общей кризис рабовладельческого способа производства. Угроза распада Римской империи (III в. н. э.)

Глава XX. РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ ПРИ СЕВЕРАХ

Глава XXI. СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКИЙ И ПОЛИТИЧЕСКИЙ КРИЗИС РИМСКОГО ОБЩЕСТВА И ГОСУДАРСТВА (235-284 ГГ. Н. Э.)

Глава XXII. ВОЗНИКНОВЕНИЕ И ПЕРВЫЕ ЭТАПЫ РАЗВИТИЯ ХРИСТИАНСТВА

Раздел шестой. Разложение рабовладельческого общества и государства. Эпоха поздней Империи (доминат)

Глава XXIII. РЕФОРМЫ ДИОКЛЕТИАНА И КОНСТАНТИНА ПО УКРЕПЛЕНИЮ ИМПЕРИИ. УСТАНОВЛЕНИЕ СИСТЕМЫ ДОМИНАТА

Глава XXIV. РИМСКОЕ ОБЩЕСТВО И ГОСУДАРСТВО В СЕРЕДИНЕ И ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ IV В.

Глава XXV. ПАДЕНИЕ ЗАПАДНОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ

СПИСОК РИМСКИХ ПРОВИНЦИЙ