Вся библиотека >>>

Николай Лесков >>>

 


Пустоплясы

Русская классическая литература

Николай Семенович

Лесков


 

Пустоплясы

 

 

Административная грация

 

Белый орел

 

Бесстыдник

 

Владычный суд

 

Воительница

 

Домашняя челядь

 

Дурачок

 

Дух госпожи Жанлис

 

Еврей в России (сокращенный вариант)

 

Железная воля

 

Жемчужное ожерелье

 

Жидовская кувырколлегия

 

Житие одной бабы

 

Загон

 

Запечатленный ангел

 

Зверь

 

Кадетский монастырь

 

Левша

 

Леди Макбет Мценского уезда

 

Леон дворецкий сын

 

Маленькая ошибка

 

Неразменный рубль

 

О русской иконописи

 

Обман

 

Овцебык

 

Очарованный странник

 

Печерские антики

 

Пигмей

 

Пламенная патриотка

 

По поводу крейцеровой сонаты

 

Повесть о богоугодном дровоколе

 

Последняя встреча и последняя разлука с Тарасом Шевченко

 

Привидение в Инженерном замке

 

Пустоплясы

 

Путешествие с нигилистом

 

Разбойник

 

Ракушанский меламед

 

Русский демократ в Польше

 

Русское тайнобрачие

 

Сказание о Федоре-христианине и о друге его Абраме-жидовине

 

Сошествие в ад

 

Справедливый человек

 

Старый гений

 

Таинственные предвестия

 

Тупейный художник

 

Умершее сословие

 

Час воли божьей (сказка)

 

Человек на часах

 

Чертогон

 

Штопальщик

 

Юдоль

 

 

 

 

 

 

 

(Святочный рассказ )

 

    

     На  одном  дорожном  ночлеге по старому тракту сбилось так много людей,

что  все места в просторной избе были заняты. Случились тут люди и конные, и

пешие, и швецы, и жнецы, и удалые разносчики, и чернорабочие, которые ходили

дорогу  чистить.  На  дворе  было  студёно,  и  все, с надворья входя, лезли

погреться у припечка, а потом раскладывались, где кто место застал, и начали

разговаривать.  Сначала  поболтали про такие дела, как неурожай да подати, а

потом  дошли  и до "судьбы божества". Стали говорить - отчего это бог Иосифу

за  семь  лет  открыл,  что  в Египте "неурожай сойдёт"; а вот теперь так не

делает:  теперь живут люди и беды над собою не ожидают, а она тут и вот она!

И  начали  говорить  об этом всякий по-своему, но только один кто-то с печки

откликнулся и сразу всех занял; он так сказал:

     -  А  вы  думаете,  что если бы нам было явлено, когда беда придёт, так

разве бы мы отвели беду?

     - А разумеется.

     -  Ну,  напрасно! Мало что ли у всех в виду самого ясного, чего отвести

надо, а однако не отводим.

     - А что, например?

     -  Да вот, например, чего ещё ясней того, что бедных и несчастных людей

есть  великое множество, и что пока их так много, до тех пор никому спокойно

жить нельзя; а ведь вот про это никто и не думает.

     -  Вот  то-то  и  есть!  А  если б предвещение об этом было - небось бы

поправились.

     А тот с печи отвечает:

     - Ничего б не поправились: не в предвещении дело, а в хорошем разуме. А

разума-то и не слушают; ну а как предвещения придут, так они не обрадуют.

     Его   и   стали   просить  рассказать  про  какой-нибудь  такой  пример

предвещения; и он начал сразу сказывать.

     -  Я  ведь уже старик, мне седьмой десяток идёт. Первый большой голод я

помню  за шесть лет перед тем, как наши на венгра шли, и вышла тогда у нас в

селе удивительность.

     Тут его перебили излишним вопросом: откуда он?

     Рассказчик быстро, но нехотя оторвал:

     - Из села Пустоплясова. Знаешь что ль?

     - И не слышали.

     - Ну, так услышишь, что у нас в Пустоплясах случилось-то; смотри, чтобы

и  у  вас  в  своём селе чего-нибудь на такой манер не состроилось. А теперь

помолчите, пока я докончу вам: моя сказка не длинная.

     Стало  в  том  у нас удивительно, что вокруг нас у всех хлеба совсем не

родило,  а  у нас поле как-то так островком вышло задачное, - урожай бог дал

средственный.  Люди плачут, а мы бога благодарим: слава тебе, господи! А что

нам  от  соседей  теснота  придёт, о том понимать не хочем. А соседи нам все

завидуют; так и говорят про нас: "божьи любимчики: мы у господа в наказании,

а  вы  в  милости". "И каким-де вы святителям молились и которым чудотворцам

обещались?"  А  наши уж и чванятся, что в самом деле они в любови у господа:

убираем,  жнём,  копны  домой  возим  и  снопы  на  овины сажаем да на токах

молотим...  Такая  трескотня  идёт, что люба-два! И сейчас после этого сряду

пошло  баловство:  накололи  убоины, свезли попам новины, наварили бражки, а

потом  мужики  норовят винца попить, а бабы с утра затевают: "аль натирушков

натирить!  аль  лепёшечек  спечь!"  И  едим да пьём во вред себе больше, чем

надобно.  По  другим  деревням вокруг мякиною и жмыхом давятся, а мы в утеху

себе  говорим:  ведь  мы не причинны в том, что у других голодно. Мы ведь им

вреда на полях не делали и даже вместе с ними по весне на полях молитвовали,

а  вот  нашу молитву господь услыхал и нам урожай сослал, а им не пожаловал.

Всё  в  его  воле:  господь праведен; а мы своих соседов не покидаем и перед

ними  не  горжаемся: мы им помогаем кусочками. А соседи-то к нам и взаправду

повадились  кажиден  да  и  бесперечь,  и  всё идут да идут и что дальше, то

больше,  и  стали  они  нам  очень  надокучисты. Так пришло, что не токмо не

кажись на улице, а и в избе-то стало посидеть нельзя, потому что слышно, как

всё  тянут  голодные свою скорбинку: "б-о-ж-ь-и л-ю-б-и-м-ч-и-к-и! сотворите

святую милостыньку Христа ради!" Ну, раз дашь, и два дашь, а потом уж дальше

постучишь  в  окно  да  скажешь: "Бог подаст, милые! Не прогневайся!" Что же

делать-то! Хорошо, что мы "божьи любимчики", а им хоть и пять ковриг изрежь,

их  всё  равно  не  накормишь всех! А когда отошлёшь его от окошка, - другая

беда:  самому  стыдно делается себе хлеб резать... То есть ясно, как не надо

яснее,  господь  тебе  в  сердце  кладёт, что надо не отсылать, а надо иначе

сделать,  а  пока  чего  должно  не  сделаешь  -  нельзя и надеяться жить во

спокойствии.

     И  надо  бы,  кажется,  это  понять,  а  вот  однако не поняли; тогда и

превозвестник пришёл, - его прогнали.

     Тут по избе шепотком пронеслось:

     - Слушайте, братцы, слушайте!

     Запечный гость продолжал:

     -  Так  доняли нас голодные соседи, что нам совсем стало жить нельзя, а

как  помочь  беде  -  не  ведаем.  А  у нас лесник был Федос Иванов, большой

грамотник, и умел хорошо все дела разбирать. Он и стал говорить:

     -  А ведь это нехорошо, братцы, что мы живём как бесчувственные! Что ни

суди,  а  живём  мы  все  при  жестокости: бедственным людям норовим корочку

бросить, - нечто это добродетель есть? - а сами для себя всё ведь с затеями:

то лепёшечек нам, то натирушков. Ах, не так-то совсем бы надо по-божьи жить!

Ах,  по-божьи-то  надо  бы нам жить теперь в строгости, чтобы себе как можно

меньше  известь, а больше дать бедственным. Тогда, может быть, лёгкость бы в

душе  осветилася,  а  то  прямо  сказать  - продыханья нет! В безрассудке-то

омрачение,  а чуть станешь думать и в свет себя приводить - такое предстанет

терзательство, что не знаешь, где легче мучиться, и готов молить: убей меня,

господи, от разу!

     Федос,   говорю,  начитавшись  был  и  брал  ото  всего  к  размышлению

человечнему,  как,  то есть, что человеку показано... в обчестве... То есть,

как  вот  один  перст  болит  -  и  всё тело неспокойно. Но не нравилось это

Федосово  слово  игрунам  и  забавникам  во  всём  Пустоплясове; он, бывало,

говорит:

     -  Вы,  почкенные  старички,  и  вы,  молодой  народ,  на  мои слова не

сердитеся:  мои  слова  -  это  не  сам  я  выдумал, а от другого взял; сами

думайте:  эти  люди,  которые хотят веселиться, когда за порогом другие люди

бедствуют,  они  напрасно  так  думают,  будто  помехи не делают, - они сеют

зависть  и  тем  суть  богу  противники. Теперь, братцы, надо со страдающими

пострадать, а не праздновать - не вино пить да лепёшкой закусывать.

     Старики за это на Федоса кривилися, а молодые ему стрекотали в ответ:

     -  Чего ты тут, дядя Федос, очень развякался! Что ты поп, что ли, какой

непостриженный!  Нам  и  поп таких речей не уставливал. Если нам бог милость

сослал, что нам есть что есть, то отчего нам и не радоваться? Пьём-едим тоже

ведь всё в славу божию: съедим и запьём и отойдём - перекрестимся: слава-те,

господи! А тебе-то что надобно?

     Федос не сердился, а только знал, что ответить.

     -  Несмысленные!  Что  тут  за  слава? Никакой славы нет, что вы будете

лепёшки  жевать  до отвалу, когда люди кожурой давятся! А вы вот такую славу

вознесите  Христу,  чтобы видели все, что вы у него в послушании... Ведь его

же  есть  слово  к  нам:  "Пусть  знают все, что вы мои ученики, если имеете

любовь между собою!"

     Но  только  ничего  Федос  не  успевал,  и  все  ему наотрез грубили, и

особенно  ему  перечила  своя его собственная внучка Маврутка, - одна только

она у него и осталась от всего поколения, и он с нею с одною и жил в избе, а

была она с ним несогласная: такая-то была вертеница и Федоса не слушалась, и

даже озорничала с ним.

     -  Ты, - бывало, скажет, - очень уж стар стал, так вот и пужаешь всех и

нет  совсем  при тебе никакой весёлости. Чего ты пристаёшь ко всем: "бог" да

"бог"!  Это  мы и в церкви слышали, и крестились, и кланялись, а теперь надо

весёлого!

     Он ей, бывало, скажет:

     -  Эй, нехорошо, Мавра! Бога надо постоянно видеть перед собою, на всех

местах  ходящего  и  к  тебе  понятно  глаголющего,  что тебе хорошо, а чего

ненадобе.  -  А  девка  на эти слова от себя зачастит, зачастит и всякий раз

кончит тем, что:

     - Ты простой мужик, а не поп, и я не хочу тебя слушаться!

     А он ей:

     -  Я  простой мужик - я в попы и не суюся, а ты не суди, кто я такой, а

суди только моё слово: оно ведь идёт на добро и от жалости.

     А внучка отвечает:

     -  Ну,  ладно:  в  молодом-то  веку  не до жалости; в молодом веку надо

счастье попробовать.

     А Федос ей и сказал:

     - Ну, что делать - испробуешь, только ведь не насытишься.

     И  так,  где,  бывало,  с  дедом  Федосом люди ни сойдутся - сейчас все

против  него; а он всё толкует, что надо жить в тихости, без шума и грохота,

да  только  никак  с людьми не столкуется и с Мавруткою к празднику нелады у

него по домашеству; пристаёт она:

     - Дай, дедко, мучицы просеять, спечь лепёшечек!

     А он этого не хочет, говорит:

     - Ешь решотный хлеб, от других не отличай себя.

     Мавра и злится:

     - Нас, - говорит, - бог отличил, а ты морить хочешь!

     Федос отвечает:

     -  Эх, глупая! Ещё неведомо, для чего вы отличены; может быть, и не для

радости, а в поучение.

     И  когда  раз  один Маврутка так на Федоса рассердилась, так взяла да и

сказала ему:

     - Не дай бог с тобой долго жить, хоть бы помер ты.

     Но Федос и тут не рассердился.

     -  Что  же  такое!.. Ничего!! погоди, вот скоро похороните; может быть,

потом поминать станете.

     А молодые-то - и расхохоталися:

     - Ещё, мол, чего! Тебя, старого ворчуна, вспоминать будем!

     Да  и  старички-то,  которых  звал  он  "почкенные",  не на его стороне

становилися, а тоже, бывало, говорят:

     -  Что  он презвышается - лучше всех хочет быть во всём в Пустоплясове!

Довольно  знаем  мы  все  его:  вместе  и водку с ним пили, и с бабами песни

играли - чего великатится!

     Молодые это слышать и рады, и иной озорной подойдёт к нему и говорит:

     - Дед Федос!

     - А что тако?

     - А вон что про тебя старики-то сказывают!

     - Да! Ну-ка, давай, послухаем.

     - Говорят... будто ты... Стыдно сказывать!

     - Ну что?.. ну что? Не тебе это стыдно-то!

     - Когда молодой-то был...

     -  У,  был пакостник!.. Школы нам, братцы, не было! Бойло было, а школы

не было.

     - Говорят, ты солдатке в половень гостинцы носил!

     -  Да  и  хуже  того,  братцы  мои,  делывал.  Слава  богу,  многое уже

позабылося...  Видно,  бог  простил,  а вот... людям-то всё ещё помнится. Не

живите,  братцы,  как я прожил, живите по-лучшему: чтоб худого про вас людям

вспоминать было нечего.

     А мы, раз от раза больше всё сшибаючись, попали, братцы, перед святками

в такое бесстыжество, что мало нам стало натирухов да лепёшек, а захотели мы

завести  забавы  и  игрища.  Сговорилися  мы,  потаймя  от  своих  стариков,

нарядиться  как  можно  чуднее, медведями да чертями, а девки - цыганками, и

махнуть за реку на постоялый двор шутки шутить. А Федос как-то узнал про это

и пошёл ворчать:

     -  Ах  вы, - говорит, - бесстыжие! Это вы мимо голодных-то, дразнить их

пойдёте, что ли, с песнями? Слушай, Мавра! Нет тебе моего позволения!

     Мы все её у Федоса отпрашиваем:

     - Пусти, мол, её, Федос Иванович, что тебе её век томить!

     А он отвечает:

     - Пошли вы, пустошни! Какое в этом утомление, чтобы не пустить человека

из себя дурака строить!

     - Ну, да ты, мол, уж всегда такой: ото всех все премудрости требуешь!

     -  Не  премудрости,  -  говорит,  -  а  требую, что господь велит, - на

ближние разумения: ближний в скорбях, а ты не попрыгивай.

     - Да разве ближнему-то хуже от этого?

     -  А  разумеется,  -  не  вводи  его  в искушение, а в себе не погубляй

доброту ума.

     - Ну, вот, мол, ты опять всё про вумственность! Это надокучило! Небось,

когда молод был сам, так не рассуживал, а играл, как и прочие.

     -  Ну,  и  что  же  такое,  -  отвечает  дед Федос. - Я ведь уже не раз

сознавался  вам,  что в молодых годах я много худого делал, так неужели же и

вам теперь должен тоже советовать делать худое, а не доброе! Эх, неразумные!

С  пьяным-то,  чай,  ведь  надо  говорить  не  тогда, когда он пьян, а когда

выспится.  Молодой  я  пьян  был  всякой  хмелиною,  а  теперь,  слава богу,

повыспался.  А  если  бы  я  был человек не грешный, а праведный, так я бы и

говорил-то с вами совсем на другой манер: я бы вам, может, прямо сказал: бог

это вам запрещает, и может за это придти на вас наказание!

     Тут за это слово все на Федоса поднялись.

     -  Нет, нет! - закричали: - что ты, как ворон, всё каркаешь! Это всё ты

сам  повыдумывал!  Веселье  и  в  церквах  поминается. Давыд-царь и играл, и

плясал,  и  на свадьбе-то мало ли вина было попито. Ты своего не уставляй, -

это  нам  не  запретное.  Если бы похотел господь, чтобы поворотить народ на

другую путь, он бы не тебя послал, а особого посла-благовестника.

     Федос  им  желал внушить, что не нам судить, какого посла куда посылает

бог,  а  что  слово господне - духовное и через кого оно доходит, через того

всё равно и засеменяется: кто в божьих смыслах говорит, того и послушайся, а

нарочных  послов  не  жди. Нарочный-то, бывает, так придёт, что и не поймёшь

его.

     Ну,  а  всё  же хоть и все с дедом спорили, а в открытость супротив его

делать  стыдилися,  потому  что  - когда вспомянется нам то, что старики про

половень  говорили,  мы  Федоса будто и не уважаем, а потом вздумаем, что он

давно  уже  человек  справедливый  стал, а те "почкенные"-то, всё еще вокруг

половня  ходят  -  нам Федоса и совестно. Грешник-то он, правда, что грешник

был,  да  ведь  он  отстоялся  уж  и  повернул  себя на хорошее! Своё-то нам

справить  хочется,  а  его  всё-таки стыдно. И стали мы с своими намерениями

крыться  и  сделали уговор вечером на Рожествин день собираться все в ригу и

ждать друг дружку в угле, в колосе, а потом идти всей гурьбой переряженным к

дворнику.  А мы знали, что у дворника праздник как следует: быка залобанили,

трёх  свиней зарезали и две бочки браги наварено. Пойдём, мол, налопаемся, а

на обратном пути девки пусть себе где знают хоронятся.

     Такие зашли затеи хорошие!

    

    

     Пошли  у  нас  хлопоты:  разные мы одежи припасаем да прячем в потайных

местах.  Боимся только, чтобы не подсмотрели за нами соседи неимущие да наши

похоронки не украли бы.

     Мы  им до сочельника всё подавали кусочки, а под сочельник бабы и девки

сказали им:

     -  Слушайте,  вы,  неимущие!  Вы  чтобы завтра не сметь приходить сюда,

потому  что  мы  завтра будем сами в печках мыться и топорами лавки скресть.

Завтра нам не до вас. Обходитесь как знаете.

     Маврутка  захотела  свои  уборы  вынесть  в ригу, когда дед Федос в лес

пойдёт,  и  вот, когда всё, что надо было, у себя в избе отмыла и отскребла,

да  поглядела  в окно, а на улице, видит, - метель и сиверка, так что дышать

трудно.  Маврутка  думает:  "Дай скорей сомчу, а то дед воротится!" И только

что  отворила  дверь,  как  сдушило  её  сиверкой, а перед самым её лицом на

жерновом  камне  у порожка нищенское дитя стоит, и какое-то будто особенное:

облик  нежный,  а  одёжи на нём только одна рваная свиточка и в той на обоих

плечах  дыры,  соломкой  заправлены,  будто  крылышки  сломаны  да в соломку

завёрнуты и тут же приткнуты.

     Маврутка на него осердилася.

     -  Чего тебе! - говорит, - для чего в такой день пришёл! Ишь ты, нет на

вас пропасти!

     А дитя стоит и на неё большими очами смотрит.

     Девка говорит:

     - Что же ты бельма выпучил! Прочь пошёл!

     А он и ещё стоит.

     Маврутка его поворотила и сунула:

     - Пошёл в болото!

     А  сама  побежала,  и  никакого ей беспокоя на душе не было, потому что

ведь сказано всем им было, чтобы не ходить в этот день - чего же таскается!

     Прибежала Мавра в ригу да прямо в дальний угол и там в сухом колосе всё

своё убранье и закопала, а когда восклонилася, чтобы назад идти - видит, что

этот лупоглазый ребёнок в воротах стоит.

    

    

     Маврутка на него опалилася.

     -  Ты,  шелудивый,  -  говорит,  -  подслежаешь меня, чтобы скрасть моё

доброе! Так я отучу тебя! - Да и швырнула в него тяжёлый цеп, а цеп-то такой

был,  что  дитя убить сразу мог, да бог дал - она промахнулася, и с того ещё

больше  осердилась, и погналася за ним. А он не то за угол забежал, не то со

страху  в какой-нибудь овин нырнул, только Мавра не нашла его и домой пошла,

и  поспешает,  чтобы  придти  прежде,  чем дед Федос воротится из лесу, а на

самое  на  неё стал страх нападать, будто как какая-то беда впереди её стоит

или позади вслед за ней гонится.

     И  всё чем она шибче бежит, тем сильнее в ней дух занимается, а тут ещё

видит, что у них на заваленке будто кто-то сидит...

     Девка-ровечница с ведром шла и спрашивает:

     - Что у тебя нога что ли подвихнулася?

     Та отвечает:

     - Видно.

     - А что это такое там у нас под окном на заваленке?

     - Это твой дед Федос сидит...

     - У тебя, может быть, курья слепота в глазах?

     -  Чего ещё! Ярко его вижу, вон он руки в рукавицах на костыль положил,

а недром носит. Тяжело его удушье бьёт.

     - А робёнка лупоглазого не видишь там?

     - Лупоглазое дитя-то ноне по всему селу ходило, а теперь его нетути...

     А  Маврутка  ей говорит, что она сейчас лупоглазое дитя видела и что он

подсмотрел, где она свой убор закопала.

     -  Теперь,  -  говорит,  -  то  и  думаю, что он, стылый, откопает да и

выкрадет.

     - Пойди перепрячь скорей!

     - И то сбегаю!

     А сама чует, что теперь уже ей в риге было бы боязно.

     И тут Мавра с дедом опять не в лад сделала, так что он сказал ей:

     - Ты, должно быть, задумала что-нибудь на своём поставить. Смотри, беды

б не вышло!

     Она отвечает:

     - Не удержишь меня!

     -  Чего  силом  держать...  и  ненадобно...  А тебе, слышь, чего же там

понравилось?.. Назад-то пойдёте, ребята чтоб вас не обидели.

     -  Закаркал,  закаркал  опять!  Никого не боимся мы, а там праздник как

следует, - там били бычка и трёх свиней, и с солодом брага варена...

     - Вона что наготовлено исступления! И пьяно, и убоисто...

     - А тебе и свиней-то жаль!

     -  Воробья-то мне и того-то жаль, и о его-то головёнке ведь есть вышнее

усмотрение...

     - О воробьиной головке-то!

     - Да.

     - Усмотрение!

     - Да!

     - Тьфу!

     Мавра в раскат громко плюнула.

     Дед сказал:

     - Чего ж плюёшься?

     - На слова твои плюнула.

     - На мои-то наплюй, - не груби только Хозяину.

     - Он мне и ненадобен.

     - Вона как!

     - Разумеется!.. Пусть его нелюбым коням гривы мнёт.

     -  Что  городишь-то,  неразумная!  Я  тебе говорю про Того, Кому мы все

работать должны.

     - Ну, а я не разумею и не хочу.

     - Что это? - работать-то?

     - Да.

     -  Поработаешь. Не все ведь вольною волей работают, - другие неволею. И

ты поработаешь.

     Мавра через гнев просмеялася и говорит:

     - Полно тебе, дед! В самом деле, видно, правда, что ты с ума сошёл!

     А дед посмотрел и ответил ей:

     -  Господь  с  тобой,  умная! - и сам на печь полез, а она схватила под

полу его фонарь со свечой и побежала в ригу свой наряд перепрятывать.

     А  в риге-то уже темно, и страх на неё тут так и налетел со всех сторон

вместе  с  ужастью:  так её и за плечо берёт, и ноги ей путает. Думает: "дай

скорей  огонь  зажгу - смелей станет". Чиркнула спичкою раз и два - что-то у

самого  лица  будто  пролетело. Она зажгла фонарь и перекрестилась, а только

зашла  в  угол  к колосу, как вдруг с одной стороны к ней пташка, а с другой

другая, - точно не хотят допустить её!

     И видит она, что это ей не кажется, а взаправду есть: откуда-то слетели

воробушки и пали на колос в свет и сидят-глядят на неё натопорщившись...

     "Давай скорее выхвачу да и убегу", - думает Мавра и стала скорей руками

колос разворашивать, а там под рукой у неё что-то двигнулось и закопалося...

Она  -  цап  посильней,  а  ей  откуда ни спади ещё воробей, и трепещется, и

чирикает...  "Тьфу,  мол,  что  тебе  надобно? Проклятый ты!" Взяла его да и

сорвала  ему  головёночку, а сама не заметила, как с сердцем в злости фонарь

бросила  и  от него враз солома вся всполыхнула; а оттудова-то, из кучи-то -

что  вы  скажете!  - восстаёт оное дитя лупоглазое и на челушке у него росит

кровь.

     Тут  уж  Мавра  забыла  всё и бросилась бежать, а огонь потёк с бурею в

повсеместности и истлил за единый час всё, чем мы жили и куражились...

     И стало нам хуже всех тех, которые докучали нам, потому что не только у

нас  весь  хлеб  погорел,  а и жить-то не в чем было, и пошли мы все к своим

нищим проситься пожить у них до тёплых дней.

     А  дед-то  Федос  на  пожаре  опёкся весь и вставать не стал; ну, а всё

ладил в ту же стать и говорил другим с утешением:

     -  Ничего,  - говорит, - хорошо всё от господа посылается. Вот как жили

мы  в  божьих  в  любимчиках  -  совсем,  было,  мы позабылись, - хотели всё

справлять свои дурости, а теперь господь опять нас наставит на лучшее.

     Так и помер с тем, - с этой верой-то!

     А  какое  это  было  дитя,  и откудова, и куда оно в пожар делося - так

никогда потом и не дозналися, а только стали говорить, будто это был ангел и

за нечувствительность нашу к нему мы будто были наказаны.

     -  Всё равно, - говорил Федос, - кто бы ни был он, - бедное дитя всегда

"божий посол": через него господь наше сердце пробует... Вы все стерегитеся,

потому что с каждым ведь такой посол может встретиться!

  

<<< Повести и рассказы Лескова >>>