Вся библиотека >>>

Николай Лесков >>>

 


Последняя встреча и последняя разлука с Тарасом Шевченко

Русская классическая литература

Николай Семенович

Лесков


 

Последняя встреча и последняя разлука с Тарасом Шевченко

 

 

Административная грация

 

Белый орел

 

Бесстыдник

 

Владычный суд

 

Воительница

 

Домашняя челядь

 

Дурачок

 

Дух госпожи Жанлис

 

Еврей в России (сокращенный вариант)

 

Железная воля

 

Жемчужное ожерелье

 

Жидовская кувырколлегия

 

Житие одной бабы

 

Загон

 

Запечатленный ангел

 

Зверь

 

Кадетский монастырь

 

Левша

 

Леди Макбет Мценского уезда

 

Леон дворецкий сын

 

Маленькая ошибка

 

Неразменный рубль

 

О русской иконописи

 

Обман

 

Овцебык

 

Очарованный странник

 

Печерские антики

 

Пигмей

 

Пламенная патриотка

 

По поводу крейцеровой сонаты

 

Повесть о богоугодном дровоколе

 

Последняя встреча и последняя разлука с Тарасом Шевченко

 

Привидение в Инженерном замке

 

Пустоплясы

 

Путешествие с нигилистом

 

Разбойник

 

Ракушанский меламед

 

Русский демократ в Польше

 

Русское тайнобрачие

 

Сказание о Федоре-христианине и о друге его Абраме-жидовине

 

Сошествие в ад

 

Справедливый человек

 

Старый гений

 

Таинственные предвестия

 

Тупейный художник

 

Умершее сословие

 

Час воли божьей (сказка)

 

Человек на часах

 

Чертогон

 

Штопальщик

 

Юдоль

 

 

 

 

 

 

 

   

     Итак,  осиротела  малороссийская  лира.  Лежит  в  гробу ее бездыханный

поэт.  Тараса  Григорьевича  Шевченко  не стало. Сегодня гроб его опустили в

сырую  могилу  на  Смоленском  кладбище,  напутствуя его прощальным словом и

братскою   слезою.   Не   стану   говорить,   как   велика  эта  потеря  для

малороссийской   литературы  в  эпоху  ее  возникновения,  в  день  рождения

"Основы",  которой  покойный поэт сочувствовал всей душою. Значение Шевченко

известно   всякому,  кто  любил  родное  славянское  слово  и  был  доступен

чему-нибудь  высокому,  изящному,  - но не могу отказать себе в удовольствии

поделиться  с читателями "Русской речи" теми впечатлениями, которые оставили

во  мне  последняя  моя  встреча с покойным поэтом и последняя моя разлука с

ним у его могилы.

     Из  петербургских газет, я думаю, всем уже известно, что Т. Г. Шевченко

прихварывал  еще  с  прошлой осени, а в конце января этого года он уже почти

не  оставлял  своей  квартиры  в  доме  Академии  художеств.  Квартира  эта,

отведенная  ему  после  возвращения его в Петербург, состояла из одной очень

узкой  комнаты,  с  одним окном, перед которым Шевченко-художник обыкновенно

работал  за  мольбертом.  Кроме  стола  с  книгами  и  эстампами мольберта и

небольшого  диванчика,  обитого простою пестрой клеенкой, двух очень простых

стульев   и   бедной  ширмы,  отгораживавшей  входную  дверь  от  мастерской

художника,  в  этой  комнате  не  было никакого убранства. Из-за ширмы узкая

дверь  вела по узкой же спиральной лестнице на антресоли, состоящие из такой

же  комнаты,  как  и  внизу,  с  одним  квадратным окном до пола: здесь была

спальня  и литературный кабинет Шевченко-поэта. Меблировка этой комнаты была

еще  скуднее.  Направо  в  угле стоял небольшой стол, на котором обыкновенно

писал  Шевченко;  кровать, с весьма незатейливой постелью, и в ногах кровати

другой,  самый  простой столик, на котором обыкновенно стоял графин с водой,

рукомойник и скромный чайный прибор.

     Около  года  я  не  был  в  Петербурге  и,  возвратясь в конце января в

северную  Пальмиру,  тотчас  отправился  поклониться поэту. Возле его дверей

мне  встретился  солдат,  который  обыкновенно  ему прислуживал. "Дома Тарас

Григорьевич?"  - спросил я его. "Нетути, - отвечал служака, - он нонеча рано

еще  уходил  из  дома".  Я, однако, подошел ближе к двери поэта с намерением

положить  в  створной паз мою карточку, как я прежде часто делывал, когда не

заставал  его  дома,  но, к крайнему моему удивлению, дверь от легкого моего

прикосновения  отворилась. В комнате, служившей мастерской художнику, никого

не  было, а наверх я не хотел идти, боясь обеспокоить поэта, и стал надевать

мои  калоши.  "Кто  там?"  -  раздалось  в  это  время сверху. Я узнал голос

Шевченко  и  назвал  свою фамилию "А... ходить же, голубчику, сюда", - отвечал

Тарас  Григорьевич.  Войдя,  я  увидел  поэта:  он  был  одет  в  коричневую

малороссийскую  свитку  на  красном  подбое  и сидел за столом боком к окну.

Перед  ним  стояла  аптечная  банка  с  лекарством  и  недопитый стакан чаю.

"Извинить,  будьте  ласковы,  шо так принимаю. Не могу сойти вниз, - пол там

проклятый,  будь  он  неладен.  Сидайте".  Я  сел  около стола, не сказав ни

слова.  Шевченко мне показался как-то странным. Оба мы молчали, и он прервал

это  молчание.  "Вот  пропадаю,  -  сказал он. - Бачите, яка ледащица з мене

зробылась".  Я  стал всматриваться пристальней и увидел, что в самом деле во

всем  его  существе было что-то ужасно болезненное; но ни малейших признаков

близкой  смерти я не мог уловить на его лице. Он жаловался на боль в груди и

на  жестокую  одышку:  "пропаду",  -  заключил  он и бросил на стол ложку, с

которой  он  только  что  проглотил  лекарство.  Я  старался  его  успокоить

обыкновенными  в этих случаях фразами, да, впрочем, и сам глубоко верил, что

могучая  натура  поэта,  вынесшая  бездну  потрясений, не поддастся болезни,

ужасного  значения которой я не понимал. "Ну, годи обо мне, - сказал поэт, -

расскажите  лучше  мне,  что  доброго  на  Украйни?" Я передал ему несколько

поклонов  от  его  знакомых.  Он  о  всяком что-нибудь спросил меня, и очень

грустил  о  больном  художнике  Ив.  Вас.  Г<удовско>м,  у которого гостил в

последнее  свое пребывание в Киеве. Говоря о Малороссии и о своих украинских

знакомых,  поэт видимо оживал: болезненная раздражительность его мало-помалу

оставляла  и  переходила  то  в  чувство  той  теплой и живой любви, которою

дышали  его  произведения,  то  в  самое  пылкое негодование, которое он, по

возможности, сдерживал.

     На  столе,  перед  которым  он  сидел, лежали две стопки сочиненного им

малороссийского  букваря,  а  под  рукой  у него была другая "малороссийская

грамотка",  которую  он  несколько  раз  открывал,  бросал  на  стол,  вновь

открывал  и  вновь  бросал.  Видно было, что эта книжка очень его занимает и

очень  беспокоит.  Я  взялся  было  за  шапку. Поэт остановил меня за руку и

посадил.  "Знаете  вы  вот  сию  книжицу?"  -  он  показал мне "грамотку". Я

отвечал  утвердительно.  "А  ну,  если  знаете, то скажите мне, для кого она

писана?"  -  "Как, для кого?" - отвечал я на вопрос другим вопросом. "А так,

для  кого?  -  бо я не знаю, для кого, только не для тех, кого треба навчiть

разуму".  Я постарался уклониться от ответа и заговорил о воскресных школах,

но поэт не слушал меня и, видимо, продолжал думать о "грамотке".

     "От  як бы до весны дотянуть! - сказал он, после долгого раздумья, - да

на  Украйну...  Там,  може  бы,  и  полегшело,  там,  може  б, еще хоть трошки

подыхав".  Мне  становилось  невыносимо,  я  чувствовал, как у меня набегали

слезы.  Он  расспрашивал меня о Варшавской железной дороге и Киевском шоссе.

"Да!  -  сказал  он,  -  когда  б скорее ходили почтовые экипажи, не доедешь

живой  на сих проклятых перекладных, а ехать нужно, - умру я тут непременно,

если останусь".

     Я  стал  прощаться. "Спасыби, що не забуваете, - сказал поэт и встал. -

Да,  -  прибавил он, подавая мне свой букварик, - просмотрите его да скажите

мне,  что  вы  о  нем  думаете".  С  этими словами он подал мне книжку, и мы

расстались...  навсегда в этой жизни. Более я не видал уже Шевченко в живых, и

весть  о  его  смерти  26 февраля меня поразила, как громовой удар. Утром 27

февраля  я с другим моим земляком и знакомым покойника, А. И. Н<ичипорен>ко,

отправились  в  Академию.  Дверь  Шевченко  была  заперта  и  запечатана; мы

догадались  и  пошли  в  академическую  церковь. Там в притворе стояла белая

гробовая  крышка,  а перед амвоном на черном катафалке виднелся гроб, обитый

белым  глазетом.  У  изголовья  маленький  человечек  читал очень медленно и

очень  тихо.  Я  вспомнил,  как  год  тому  назад  поэт  хлопотал об издании

псалмов,  переложенных  им  на  малороссийский  язык,  и  всегда озабоченный

заходил  ко  мне  по  дороге  из  Александро-Невской  лавры  на Васильевский

остров.  Теперь  же  ему  читался  один  из переложенных им псалмов. Красные

сторы  у  церковных  окон, против которых стоял гроб, были спущены и бросали

красноватый  свет  на  спокойное лицо мертвеца, хранившее на себе печать тех

благородных  дум,  которые  не  оставляли  его  при  жизни.  Три художника с

бумагою  и карандашами в руках стояли по левую сторону гроба и рисовали; две

женщины  с  типами  петербургских  кухарок  толковали,  что и из хохлов тоже

бывают  умные люди и что покойник - вот майорского чина дослужился, а братья

его  так  еще  "помещицкие".  Я вспомнил г. Флирковского, законного помещика

семьи  умершего  поэта...  Вскочил  какой-то  кавалерист,  в мундире приятного

цвета,  звеня  шпорами  и саблей, но, пройдя несколько шагов по церкви, взял

саблю   в  руки  и,  приподняв  каблуки,  пошел  на  цыпочках  -  весь  шум,

производимый  оружием, прекратился. В церкви опять водворилась благоговейная

тишина,  и  раздавался  только  слабый голос маленького господина, читавшего

над малороссийским поэтом воздыхания бибилейского поэта-царя.

     28  февраля  по совершении в академической церкви заупокойной обедни по

рабе   божием  Тарасие  и  после  отпевания  по  уставам  церковным  ближние

покойника  почтили его надгробным словом. Всех речей, если не ошибаюсь, было

произнесено  девять,  -  из них семь в церкви и две на кладбище. Общий смысл

этих   речей   легко   себе   представить,  и  я  не  считаю  нужным  о  них

распространяться,   потому   что   стенографировать   их   не  было  никакой

возможности,  а  излагать  их  вкратце  -  значит  портить  их.  Могу только

сказать,  что  особенно  сильно  отозвалось в душе слушателей слово любимого

нашего  профессора Н. И. Костомарова и г. К<урочки>на, которому сдерживаемые

слезы  мешали произнесть свое короткое слово, дышавшее сердечной простотой и

искренностью.  Могилу  для  Шевченки  вырыли  за  колокольнею  кладбищенской

церкви,  к  стороне  взморья:  до времени он самый крайний жилец Смоленского

кладбища,  и  за  его  могильной насыпью расстилается белая снежная равнина,

как  бы  слабое  напоминание о той широкой степи, о которой он пел и которую

измерил  еще "малыми ногами". В могилу был опущен дощатый ящик, выстланный в

середине  свинцом,  но  так дурно запаянный в дне, что вода набралась в него

прежде,  чем  гроб  принесли  на  кладбище.  И  на  третий  день  лицо поэта

оставалось  удивительно  благообразным.  Огромный лавровый венок окружал его

благородное  чело, - в руках у многих тоже были цветочные венки, которые они

принесли,  чтоб  положить  на  свежую  могилу поэта. Дам было очень немного,

однако  женская  слеза  из глаз г-жи Б<елозерской> и старушки К<остомаровой>

не  обошла  могилы  Шевченко.  Многие очень жалели, что нет семьи Т<олсты>х,

которые  любили  поэта  и  не  забывали  его  в  самые  тяжелые  минуты  его

многострадальной жизни.

     Когда   крышка   ящика,   в   который  поставили  гроб,  была  запаяна,

провожавшая   покойника  толпа  стала  расходиться.  Снег  повалил  довольно

большими   хлопьями,   какой-то   господин  с  папкою  в  руках  юлил  между

проходящими,   предлагая   литографированные   портреты  мертвого  Шевченки,

старухи  из  богадельни  канючили  на  упокой душеньки - на душе становилось

тяжче  и  тяжче.  Давно  ли Россия схоронила Хомякова, Аксакова, и вот опять

новая  могила.  Не  стало еще одного человека, целую жизнь думавшего честную

думу  и  умершего  накануне дня освобождения 23 миллионов, между которыми до

сих пор оставались родные и близкие сердцу поэта.

     Но  как  поэтическая  деятельность  Шевченко  останется  в числе лучших

страниц   малороссийской  словесности,  так  и  самый  день  его  погребения

навсегда  останется  знаменательным  в  истории  украинской  письменности  и

гражданственности.  Любимейшая  мечта  поэта  сбылась  и громко заявила свое

существование.  Малороссийское слово приобрело право гражданства, раздавшись

впервые   в   форме   ораторской   речи   над  гробом  Шевченко.  Из  девяти

напутствований,  сказанных  над  могилою  поэта,  шесть  были произнесены на

малороссийском   языке.   Из  остальных  трех  речей  две  были  произнесены

по-русски  и  одна  по-польски,  как  бы  в  значение  общего  горя  славян,

пришедших отдать последний долг малороссийскому поэту-страдальцу.

     У  малороссийского  народа,  слава  богу,  есть теперь своя литература,

есть  свои  ораторы, свои историки, но теперь нет у нее такого лирика, каков

был  покойный  Тарас  Григорьевич Шевченко, справедливо названный в одной из

сказанных  над  его  гробом  речей  "батьком рiдного слова". Oratores fiunt,

poetae nascuntur. {Ораторами делаются, поэтами рождаются (лат.).}   

  

<<< Повести и рассказы Лескова >>>